— А сейчас? — в её голосе робкая надежда.
— А сейчас… Скажи мне вот что − это как-то навредило мне? То, что вы с Аркадием планировали?
Она быстро мотает головой.
— Ты ему докладывала? О моих действиях, планах, разговорах?
— Нет! Ни разу. Я даже не отвечала на его сообщения после того вечера. А когда он звонил − сбрасывала.
— Информацию сливала?
— Нет. Жень, клянусь тебе, ничего. Я ничего ему не рассказывала. Ни про школу, ни про нас, ни про фонд. Ничего.
— Ну вот и всё. Вопрос закрыт.
Она замирает.
— В смысле? — голос недоверчивый, как у человека, который ждал удара, а вместо этого получил конфету.
— В прямом. Ты ничего не сделала. Подумала − да. Спланировала − возможно. Но не сделала. А я, знаешь ли, привык судить людей не по мыслям, а по поступкам.
Она всхлипывает. Теперь уже не сдерживаясь.
— Жень, я такая дура…
— Это да, — соглашаюсь я. — Но дура симпатичная.
Она смеётся сквозь слёзы и снова утыкается мне в грудь. Я глажу её по спине, чувствуя, как она постепенно успокаивается.
— Значит, — говорит она, шмыгая носом, — ты правда не злишься?
— Правда.
— И не будешь никому бить морду?
— Ну, Аркаше, может, и буду, но не из-за этого. А просто так, профилактически. И, кстати, знаешь что?
— Что?
— Ты действительно плохая девочка.
Она поднимает голову, смотрит с недоумением.
— В смысле?
— Ну, ты же сама сказала, что не очень хороший человек. Что мы похожи. Вот я и подтверждаю: да, Софья, ты плохая. — Я улыбаюсь, глядя в её растерянные глаза. — Потому что хорошие девочки не плетут интриги с художниками, не втираются в доверие к циничным инвесторам и не влюбляют их в себя до потери пульса. А ты − вон, справилась блестяще.
Она сначала хмурится, потом до неё доходит, и она заливисто смеётся.
— Я всё равно рад, что тогда на выставке ты подошла.
— Правда?
— Правда. Даже если ты меня преследовала пять лет.
— Пять лет, говоришь? — она игриво ткнула меня в бок. — А если бы я сказала, что десять?
— Тогда бы я задумался, не вызвать ли полицию.
И всё же, я ничуть не лукавлю. Дико осознавать, что моя жизнь могла бы совсем не поменяться, и не было бы тут ни Кати, ни Софьи, ни мамы в реабилитационном центре. Чёрт, как же хорошо, что я тогда сжёг ту картину. Иначе вообще ничего бы этого не было.
Вечером мы сидели на диване в гостиной с двумя огромными коробками пиццы. Катя устроилась посередине, как положено главному цензору и дегустатору, и критически осматривала кусок с ананасами.
— Жень, а почему они жёлтые? — спросила она, подозрительно косясь на расплавленный сыр.
— Потому что так задумано природой, — авторитетно заявил я. — Ешь давай.
На экране телевизора начинался какой-то старый шпионский боевик. Катя выбрала его сама, потому что «там красиво стреляют». После сегодняшних «разборок» мне тоже хотелось посмотреть, как красиво стреляют, желательно в морду нашему художнику.
Софья сидела справа от Кати, и методично уничтожала кусок с пепперони. Я поймал её взгляд и подмигнул.
— Смотрите, смотрите! — Катя ткнула пальцем в экран, где главный герой в смокинге лихо уворачивался от пуль. — Вот это мужик! Жень, а ты так можешь?
— Сомневаюсь.
— Скучный ты, — вздохнула Катя и откусила огромный кусок пиццы.
— Зато надёжный, — вставила Софья, и я послал ей воздушный поцелуй.
Катя закатила глаза:
— Фу, вы как маленькие.
Мы с Софьей переглянулись и дружно фыркнули. Атмосфера была настолько домашней, что я почти забыл, что ещё утром решал вопросы с фондом, а пару часов назад выслушивал признания о заговоре.
Ха-ха, Боже, какая она смешная.
На экране тем временем началась сцена, где главный герой знакомится с роковой красоткой в баре. Она подходит к нему с бокалом шампанского, стреляет глазками и говорит про «одинокий вечер».
— О, смотри, Софья, — я ткнул в неё куском пиццы, — прям как ты на выставке. Тоже подкралась незаметно.
Она поперхнулась и закашлялась.
— Что? — Катя завертела головой, пытаясь уловить смысл. — Софья подкрадывалась?