Я надеялся, что она права.
По пути забронировал столик. Нет, не в ресторане. Слишком просто для неё. Я хотел, чтобы этот вечер она запомнила. Чтобы было не как у всех. Чтобы было... наше.
Маленький кинозал на набережной. Всего двадцать мест. Я снял его целиком. На экране будет старое кино, чёрно-белое, которое она любит. Я специально узнавал: «Римские каникулы». Она говорила, что обожает этот фильм. После кино − ужин на крыше соседнего здания. Там есть ресторан, но я договорился, чтобы накрыли столик отдельно, под открытым небом. Вид на Москву, огни, она в своём платье...
Я представил это и понял, что веду себя как влюблённый подросток. Чёрт, так и есть.
Поднимаясь в лифте, сжимал букет и нервничал. Серьёзно, Громов? Ты, который полмиллиона сжёг не моргнув, нервничаешь перед свиданием? Ужас.
Открываю дверь своим ключом и застываю на пороге.
Софья стоит посреди прихожей в красивом платье, босиком, с туфелькой на каблуке в одной руке. Вторая валяется у стены, видимо, отброшенная в порыве отчаяния.
— Да как их носить вообще?! У них каблуки как спички!
Катя сидит на полу, держась за живот от смеха.
— Ты как пингвин! Видела бы ты себя со стороны!
— Я и так себя вижу! — Софья попыталась надеть туфельку, потеряла равновесие и схватилась за стену. — Я в них вообще ходить не умею!
Катя заходится в новом приступе смеха, а Софья поднимает глаза и замечает меня. Туфелька выпадает из рук. На лице её застыло такое выражение, будто её застукали за чем-то неприличным.
— Жень... Ты... ты давно?
Я с трудом сдерживаю улыбку.
— Достаточно, чтобы оценить пингвина.
А потом до меня дошло и я подзавис. Нет, не потому что она смешная, и не потому, что туфелька валяется у стены. Я застыл, потому что за всё время, сколько нам довелось быть вместе, я увидел её другой.
Софья стояла посреди прихожей в чёрном облегающем платье. Коктейльном, как говорят. То, как оно сидело на её хрупкой фигуре, должно было быть запрещено законом. Ткань обнимала каждый изгиб, который я так хорошо изучил под её футболками и домашними платьями. Но сейчас это было... не домашнее.
Она сделала укладку и волосы мягкими волнами спадали на плечи, касаясь обнажённых ключиц. Губы − красные. Ярко-красные, как сигнал светофора, который орёт: «Стоп! Смотри! Запоминай!». От её макияжа глаза казались больше обычного, бездонными, как у той самой девушки с картины, только теперь она смотрела на меня не через холст, а вживую.
Хе-хе, чулки.
Я разглядел их, когда она поправила платье. Тонкая полоска кружева на бедре мелькнула и исчезла. Шпильки. Чёрные, острые, на которых она сейчас еле стояла, но это было неважно. Важно было то, что это не ангел. Это демонесса. Суккуб во плоти, пришедший снести мне крышу окончательно и бесповоротно.
У меня пересохло во рту.
— Жень? Ты чего?
Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Из горла вырвалось только хриплое:
— Ого.
Катя хихикнула с пола:
— Женька, у тебя челюсть отвисла.
Я даже не огрызнулся. Смотрел на Софью и не мог отвести взгляд. Это была та же девочка, что спала в моей футболке, что гладила Катю по голове, что плакала у меня на груди.
— Ты... — наконец выдавил я. — Ты... боже.
Она смутилась, поправила платье, хотя поправлять там было нечего.
— Я думала, тебе понравится…
— Понравится? — я шагнул к ней, забыв про цветы, про Катю, про всё на свете. — Софья, ты... ты с ума меня сведёшь.
Я взял её за руку, помогая удержать равновесие на этих убийственных шпильках, и прошептал, наклонившись к уху:
— Глядя на тебя в этом платье, я понимаю, насколько сильно вляпался, и, если в течении пяти минут мы не свалим отсюда, я вряд ли удержу себя в руках.
— Ну всё, — раздалось с пола. Катя поднялась, отряхивая джинсы, выхватила цветы, которые я так и не успел отдать Софье. — Это я ставлю в вазу и пошла к себе, пока вы тут не начали целоваться. Пиццу не ешьте, она моя.
— Не съедим, — усмехнулся я, не отрывая взгляда от Софьи. — Обещаю.
Катя скрылась в своей комнате, и мы остались вдвоём. В прихожей, где всё ещё пахло полевыми цветами и её духами, я почувствовал, как плавлюсь.
— Пойдём, — сказал я, сжимая её руку. — А то опоздаем.
Лифт медленно пополз вниз, а я всё не мог оторвать взгляд от Софьи. Она стояла, прислонившись к зеркальной стене, и поправляла волосы.
— Что? — спросила она, поймав мой взгляд в отражении.
— Ничего. Просто смотрю. Любуюсь.