Демон всегда был хитрее.
Он нашептывал ей на ухо, где мои тайники, и она всегда всё находила, оставляя меня с ощущением поражения. И вот теперь, годы спустя, я верю в Демона. Верю так крепко, что иногда просыпаюсь по ночам от запаха перегара в своих снах. Я давно утратил веру во что-то светлое, пожалуй, как раз таки в тот момент, когда весь свет погас в глазах моих родных.
Я нарочно взращивал свой цинизм, слой за слоем, ведь в мире, где любовь можно утопить в бутылке, а верность – продать за наличные, только деньги и власть остаются реальными. Всё остальное глупые сказки для наивных людишек, которых я презираю, потому что они напоминают мне того мальчишку, которым я когда-то был, и которого давно похоронил под слоем компромиссов.
Наивные дураки верят в светлое будущее, в добрых людей, в мир во всём мире, а я знаю: цинизм спасает от разочарований, делает тебя непробиваемым, и если кто-то скажет, что я превратился в монстра - ну и чёрт с ним, монстры выживают, а святые гниют в могилах.
В кармане брюк настойчиво завибрировал телефон, я вытащил его и поморщился, как только взглянул на экран.
Увидел сообщение от мамы.
Читать не стал, сразу отправил в архив, потому что содержимое очевидно. Сто процентов она или попросит снова деньги, или слёзно будет извиняться, лишь бы потом обвинить меня в том, что я позабыл о ней.
Чего она сейчас хочет от меня?!
Я до сих пор помню, как наши знакомые жалели меня, причитая, что я, «бедняжка», совсем пропаду с пьющей матерью.
Мне семнадцать. Я воняю дешёвой водкой, которую мать пролила на меня, пока я вёз её в такси, бормоча под нос:
— Держись, мам, пожалуйста, держись…
За стойкой в приёмном отделении стояла тётя Галя, наша соседка. Она видела моего отца в морге, и теперь видела меня – подростка с дрожащими руками, и пьяную мать, обмякшую на стуле с побоями, потому что очередной новый хахаль её отмусолил. Я был на подработке, когда это случилось, а она не захотела ни мне рассказывать, кто этот мудак, ни в полицию идти.
Мне нравилась тётя Галя. Она была из тех, кого жизнь не смогла сломать, и потому изрядно измотала. Ей было пятьдесят, у неё залегли тёмные круги под глазами от бесчисленных смен, и она видела всё – от рождений до смертей. Жила тётя Галя одна, в соседней квартире. Муж ушёл к молодой любовнице, а сын эмигрировал и звонил раз в месяц. Она курила в перерывах у чёрного хода больницы, жаловалась коллегам на зарплату, но никогда не грубила пациентам. Даже таким, как мы. Наверное, она устала от одних и тех же историй – алкоголики, драки, передозы, и в шутку такие кадры называла «постоянными клиентами».
Мы были одними из них.
— Опять? — спрашивала она, не глядя на меня и заполняя бумаги шариковой ручкой. — Жень, а тебе-то когда учиться? Так и проведёшь всю жизнь с ней на диване, следя, чтобы очередной мужик руку не поднял.
Глядя в грязный, поцарапанный линолеум, я бубнил в ответ:
— Да она упала, тёть Галь, правда, просто упала…
Мы оба знали правду, но она продолжала мне подыгрывать, тяжело вздыхая. В её вздохе пряталось жалкое понимание происходящего, от которого хотелось сгореть заживо. Жалость – худшее, что может быть. Она делала меня слабым и беспомощным, как щенка под проливным дождём.
Да, я люблю тётю Галю.
Как раз-таки из-за её жалости и мнимой скорби по нашей некогда замечательной семье, именно тогда, стоя напротив её стойки, я дал себе клятву, что вырвусь из этого мрака. Стану таким, чтобы никто больше не посмел посмотреть на меня с жалость.
Я никогда, НИКОГДА не позволю себе поддаться ей.
Жалость для проигравших.
Я не проигрываю.
Но, честно говоря, хорошее ведь тоже было, просто теперь оно всплывает в памяти мутными обрывками. Как ни странно, но я всё ещё помню запах одеколона отца, и часто, когда я улавливаю его нотки в прохожих, оборачиваюсь и замираю, в надежде отыскать его лик. Хотя и знаю, что его там не будет. Помню, как они танцевали с мамой на кухне, кружась между столом и плитой, а я улыбался во все зубы, сидя на табуретке. Я действительно считал, что мой дом – моя крепость, что отец в нём – король, а мать – его королева.
А потом папа взял больничный, ему нездоровилось, это было в канун нашей поездки за город на выходных, у подруги моей мамы намечалась вечеринка в честь дня рождения. Мы с ней уехали в пятницу вечером, отец настоял. Мы с ним перед сном ещё созвонились, и он сказал: