Она улыбнулась, но в глазах мелькнуло то ли смущение, то ли... нет, показалось.
Мы вышли на улицу, и я вызвал такси. Мы же, вроде как, собираемся пить, а я за руль не хочу садиться в нетрезвом состоянии. По дороге к набережной Софья спросила:
— Ну как там Тверь? Рассказывай. Я ж ничего не знаю, ты только по телефону говорил, что всё сложно.
Я оживился. Тема была моя любимая − работа, проблемы, их решение. Я начал рассказывать про прокуратуру, про въедливую прокуроршу, про Костю, который обнаружил организаторшу митинга, про Воробьёва.
— А кто та женщина, что митинг организовала? — спросила она. — Нашли?
— Нет. — я покачал головой. — Испарилась. Костя запись с камеры достал, но не разобрать. Знает все детали, про школу, про Маргариту Павловну, про наши планы.
— Странно, — задумчиво сказала Софья. — Кто-то из своих?
— Волохин проверил. Оказалось, один из младших партнёров проболтался. Случайно, но информация утекла.
— А этому партнёру кто рассказал? — она повернулась ко мне.
Я замялся. Действительно, кто? Цепочка какая-то получалась.
— Не знаю. Волохин разбирался.
Она кивнула и отвернулась к окну. Я продолжил рассказ.
***
Мы приехали в кинозал. Небольшой, уютный, два десятка кресел, обитых бархатом, приглушённый свет бра на стенах, и полная тишина. Только мы. Софья ахнула, когда увидела. Распахнула глаза, прижала ладони к груди − жест, который у неё вырывается, когда эмоции зашкаливают. Я уже выучил.
— Ты снял весь зал? Для нас?
— Для нас, — подтвердил я, беря её за руку и ведя в центр. — Хотел, чтобы никто не мешал.
Честно говоря, я не был уверен, что она оценит. Двадцать первый век, девочка, привыкшая к стримингу и айфонам. Но когда на экране пошли «Римские каникулы», я понял − попал в яблочко. Чёрно-белые картинки, старые, с хрипловатым переводом, но такие живые. Софья смотрела заворожённо. Она вообще умеет смотреть, так, будто всё происходит с ней, будто она героиня фильмов. Проживала каждую эмоцию, иногда комментировала шёпотом:
— Смотри, какая Одри... Она же неземная просто. А он сейчас влюбится, я знаю. Ты смотри, Жень, смотри, какой взгляд у него!
Я смотрел. Но не на экран.
Я смотрел, как свет от проектора ложится на её лицо, то выхватывая скулы, то пряча глаза в тени. На эти красные губы, которые она то и дело облизывала в волнении за героев. На волосы, рассыпавшиеся по плечам, и я тонул в этом зрелище куда сильнее, чем она в чёрно-белом кино. В какой-то момент она потянулась за попкорном. Ведёрко стояло у меня на колене, я пододвинул и, видимо, засмотревшись на экран, она промахнулась. Карамель прилипла к пальцам, и она попыталась её слизать, но карамель тянулась, сладкая ниточка повисла от пальцев к подбородку.
— Чёрт, — пробормотала она, дёргаясь, пытаясь вытереть рукой.
Я перехватил её запястье раньше, чем она успела размазать.
— Стой.
Достал платок. Спасибо Кате. Она сунула мне в карман целую пачку салфеток ещё когда я за цветами выбегал, и строго сказала: «Женька если она испачкается, а у тебя нечем будет вытереть − ты дурак». Кажется, моя младшая сестра знает жизнь лучше меня.
Я аккуратно вытер её подбородок, палец сам собой скользнул выше, очертил линию скулы. Она замерла. Чуть заметно вздохнула.
— Жень...
— Тс-с. — Я улыбнулся в полумраке. — Фильм смотрим.
Она отвернулась к экрану, но я чувствовал каждое движение. Плечо, касающееся моего, напряглось. Дыхание сбилось. Она не смотрела кино − она ждала. Чего? Я не собираюсь опошлять момент.
На экране Одри ела мороженое и делала вид, что ей всё равно, а на самом деле − влюблялась. И я подумал: похоже, я всё же тоже влюбился. Здорово, что не надо держать спину и помнить, какой вилкой есть устриц. Здорово, что нет громкой музыки, из-за которой мало того, что надо кричать, чтобы тебя услышали, так ещё и собственных мыслей не слышно.
В какой-то момент её рука нашла мою. Легла поверх, переплела пальцы, и я почувствовал, как у меня внутри выравнивается пульс, успокаивается дыхание, останавливается вечный «крысиный бег». Лето идёт вразвалку, и, стало быть, всё хорошо. В этот момент мне хотелось ей сказать: «Останься со мной. Останься навсегда, пожалуйста».
После фильма мы поднялись на крышу, где я заказал столик, и, глядя на реакцию Софьи, понял – не зря.
Честное слово, она заворожено осматривалась, как ребёнок, который увидел ёлку с подарками в канун Рождества. Столик был накрыт белоснежной скатертью, горели свечи в высоких подсвечниках, лёгкий ветерок колыхал пламя, а внизу, насколько хватало глаз, раскинулась Москва тысячами огней, переплетением улиц, тёмной лентой реки.