— Ну как? — спросил я, поднимаясь.
Она посмотрела на свои ноги, покрутила ступнёй:
— Ты самый нелепый и самый лучший человек в моей жизни.
— Знаю, — улыбнулся я. — Пошли гулять?
Она сделала шаг, другой. Тапки смешно шлёпали по асфальту. Потом она остановилась, повернулась ко мне и сказала:
— Знаешь, что я запомню из этой ночи?
— Что?
— Не ресторан. Не крышу. Не кино. А то, как ты сидел на корточках и надевал мне эти тапки.
Я просмеялся под нос. Да, я запомню то же самое.
Мы пошли гулять.
Ночная Москва − это отдельный мир. Не та, дневная, суетливая, орущая, а волшебная, пустая, принадлежащая только нам. Мы шли по набережной, смотрели на отражения огней в воде, и она рассказывала. Про детдом, про то, как мечтала о большой сцене. А я слушал и думал о том, что у каждого человека есть своя цена. Не в деньгах − в другом. В том, сколько он вынес, чтобы остаться собой.
— А ты? — спросила она. — Ты о чём мечтал в детстве?
Я задумался. Странно, но я редко вспоминал об этом. Мечта была всегда одна.
— О фортепиано. О том, чтобы играть.
Мы зашли в круглосуточную «Пятёрочку» купить воды. Она бродила между стеллажами в своём вечернем платье и синих аптечных тапках, разглядывала йогурты, и это было так... обычно. Так по-человечески. Я стоял у входа с пакетом, в котором лежали её туфли, и смотрел, как она хмурит лоб, читая состав на упаковке, как поправляет упавшую прядь, как прикусывает губу в раздумьях. И вдруг меня накрыло.
Я думал, что знаю, что такое успех, благополучие и блаженство. Успешные сделки. Выигранные тендеры. Чувство власти, когда ты можешь купить всё. Но это... это было другое. Абсолютно, совершенно другое. Ты стоишь в дешёвом магазине посреди ночи, смотришь, как девушка в твоём пиджаке выбирает ряженку, и чувствуешь, что именно здесь и сейчас − самое правильное место на земле, именно в этот миг звёзды сошли на нет, уничтожив мою прошлую реальность.
— Жень, — позвала она, — а ты любишь ряженку?
— Люблю, — ответил я, хотя врал. Но врал по-хорошему, потому что в тот момент я готов был полюбить всё, что она выберет.
— Я тоже. Давай возьмём?
— Давай, но пить я её не буду.
— Почему?
— У меня непереносимость лактозы. Плохо потом будет.
Она посмотрела на меня с таким искренним огорчением, будто я сказал, что у меня неизлечимая болезнь.
— Давай возьмём что-то безлактозное?
— Не хочу, — я улыбнулся. — Бери себе.
Мы вышли, сели на лавочку у какого-то старого дома. Москва спала, хотя выражение неправильное. Москва ведь никогда не спит, да? По крайней мере, сейчас она для нас задремала.
Софья пила ряженку прямо из горлышка, и на её верхней губе появлялись забавные белые «усы», которые она каждый раз смущённо вытирала тыльной стороной ладони. Я смотрел и не мог насмотреться.
Я позабыл о платке, потому все неловкие движения Софьи были чудесными. В своей неуклюжести она оказалась прекраснее любой модели с обложки.
— Соф, — сказал я.
Голос прозвучал хрипло. Не потому, что я волновался. Слова, которые должны были прозвучать, оказались тяжелее, чем я думал.
— Что? — она подняла на меня глаза.
— Я, кажется, люблю тебя.
Она замерла. Бутылка застыла в воздухе, так и не дойдя до губ.
— Что?
— Я люблю тебя.
Я сказал это и понял: это правда. Не та любовь, про которую пишут в книгах, которая происходит там с надрывом, с трагедиями, с разбитыми сердцами. И речь не про страсть, которая сжигает и оставляет пепел. И даже не про ту влюблённость, которая была у меня в юности, − глупая, слепая, не знающая, чего хочет. В какой-то момент ты ловишь осознание: этот человек – твой. И ради такого момента ты готов был пройти через всё дерьмо в своей жизни. Через смерть отца, через пьянство матери, через годы одиночества в толпе. Через всё. Чтобы сейчас сидеть здесь и чувствовать спокойствие.
Она молчала. Долго. Так долго, что я уже начал сомневаться − не слишком ли рано? Не спугнул ли? А потом она поставила бутылку на лавочку, подошла ко мне и села на колени. Прямо так, не спрашивая, не стесняясь. Обхватила руками мою шею, прижалась лбом к моему лбу.
— Жень, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждала.
— С тех пор, как увидела меня за роялем? — попытался пошутить я, но голос сорвался.