Я снова фыркнул.
Мы пошли дальше. Она тащила меня за руку, показывала на здания, на вывески, на спящие кафе. В какой-то момент мы наткнулись на круглосуточный продуктовый, и Софья потребовала сладкую газировку. Она бродила между полками, читала этикетки, цокала языком. Я стоял у входа и смотрел. Она взяла лимонад «Буратино», потом нашла чупа-чупсы и набрала целую горсть.
— Это тебе, — сказала, протягивая мне леденец. — Будешь сосать и вспоминать эту ночь.
Я хотел пошутить, ведь шутки про «сосать», когда речь идёт, естественно, о чупа-чупсах, я люблю, но от своей похабщины воздержался.
— Я её и так не забуду.
Мы забрели в какой-то двор-колодец, с аркой, с граффити на стенах. Она остановилась, разглядывая рисунки. Наверху, в бесконечности этажей, горело одно-единственное окно, и жёлтый свет падал на ржавый контейнер с мусором.
— Жень, — она повернулась ко мне, — представляешь, мне страшно.
— Почему?
Она отвела взгляд, туда, в чёрную пасть арки, откуда мы пришли.
— Я боюсь, что всё исчезнет и наша ночь останется всего лишь приятным воспоминанием. Я не хочу домой. Не сегодня.
Она стала говорить быстрее, словно боялась, что я перебью, или что мысли разбегутся, если не выплеснуть их сейчас:
— Я знаю, что там Катя. И я знаю, что это неправильно, оставлять её одну. Но сегодня... я хочу быть только с тобой, всю оставшуюся ночь, а утром…
Я понял. Всё понял. Подошёл, взял её за руку и потащил к самой удобной точке, куда такси заехало бы без проблем.
— Куда мы идём?..
Я промолчал. Что сказать? Идём, будем заниматься сексом? Глупость. Пошлость. Неподходящая фраза.
Такси приехало быстро, будто стояло за углом, в соседнем дворе, и только поджидало сигнала. Мы почти не разговаривали по дороге. Город проплывал за окном: витрины, мосты, огни. Она сидела рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела, как ночная Москва течёт мимо. Водитель вёз нас в «Националь». Я молчал вовсе не потому, что мне нечего было сказать. Отнюдь. С Софьей мне хотелось болтать без умолку, да и слов накопилось столько, что они, как вода в переполненном стакане, грозились выплеснуться от любого всплеска эмоций. И, честно говоря, этого я боялся. И так сморозил лишнего за вечер.
Дыхание Софьи касалось моей шеи. Изредка она сжимала мою руку. Я смотрел в окно, но не видел ни Тверской, ни привычных очертаний Кремля, которые должны были появиться справа. Всё внимание было приковано к точке, где её голова касалась моего плеча. Там горело. Серьёзно, физически ощущал жар, прожигающий ткань рубашки.
Водитель косился на нас в зеркало заднего вида. Скользнул взглядом по Софье, по её платью, потом по мне. Оценил. В его глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания. Видать, не первая ночная пара, которую он везёт в гостиницу. И не последняя. Мне стало неловко. Не перед ним, а перед ней. Перед этой ситуацией. Я, взрослый мужик, что я, собственно, не устаю себе твердить, везу молодую девчонку в отель. Банально. Пошло. До зубного скрежета предсказуемо. И тут же поймал себя на другой мысли: а что в этом плохого? Мы не дети. Всё по обоюдному. И ночь эта... она не про похоть, нет. Она про отчаянную попытку удержать время. Про то, чтобы продлить состояние невесомости, в котором мы оба находились с того самого момента, как сблизились.
Она права на счёт своих страхов, что всё исчезнет. Я тоже боюсь. Только я, в отличие от неё, уже знаю, что многие вещи исчезают. Бесследно. Как будто их и не было. А память − штука ненадёжная, она многое стирает, перекраивает, приукрашивает. Поэтому я хочу, чтобы у этой ночи были маячки, за которые она сможет зацепиться, если решится заглянуть в омут памяти.
— «Националь», — произнёс водитель, останавливаясь.
Оплата стояла картой. Я вышел, подал руку Софье. В салоне немного раскумарило и теперь ночной воздух как никогда кстати отрезвил меня, взбодрил.
У входа нас встретил швейцар. Он походил на литературного персонажа конца девятнадцатого века. Впереди была ковровая дорожка. Всё чопорно, всё дышит историей. Я почувствовал себя немного не в своей тарелке. Обычно я приезжаю сюда на деловые обеды, в ресторан. Дико было осознавать, что сейчас я здесь ради другого.
Краем глаза увидел, как Софья подняла голову, разглядывая высокие потолки, лепнину, старинные люстры.
Я подошёл к стойке, сказал, что нужен номер на одну ночь. Вышколенный консьерж предложил люкс с видом на Манеж. В принципе, пойдёт. Я не хотел сюит с пафосными названиями и королевскими кроватями. Мне нужен был обычный, красивый, просторный номер, где нам будет уютно. Он пробил что-то в компьютере, назвал цену. Я кивнул, достал карту, паспорт. Сработала многолетняя привычка решать вопросы, платить, не глядя на цифры. Такая вот профдеформация. Но внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью от предвкушения и волнения сделать что-то не так.