Пока я заполнял карточку гостя, выводя буквы своей фамилии, чувствовал спиной её взгляд. Она стояла чуть поодаль, у колонны, и рассматривала холл. Видел её отражение в зеркальной панели за спиной консьержа. Она поправила волосы, разгладила платье, сцепила пальцы в замок перед собой, перешагивая с ноги на ногу. Волнуется. Боже, как же она волнуется.
— Всё в порядке? — спросила она, когда я закончил.
— Да, — я обернулся и улыбнулся ей. — Ты точно не хочешь домой?
Она замотала головой.
В лифте мы стояли молча. Кабина, как мне показалось, ужасно медленно ползла вверх. Я смотрел на наши отражения. Двое взрослых людей. Я − в дорогом, но уже помятом за долгий вечер пиджаке. Она − красивая, чуть взволнованная, с лёгким румянцем на щеках. Хорошая пара. Со стороны, наверное, даже красивая.
Номер оказался именно таким, как я хотел. Большая гостиная с диваном, креслами, столом. Спальня, угадывающаяся за полуоткрытой дверью. Огромное окно во всю стену. Я подошёл, отдёрнул портьеру. Москва лежала внизу, усыпанная огнями. Красная площадь, купола, Манеж, подсвеченные стены Кремля. Открытка. Сувенир. Но сейчас это было нашим личным, интимным фоном.
Я повернулся к Софье. Она стояла посреди гостиной и оглядывалась. Взгляд скользнул по картине на стене, по изящному торшеру, по вазе с фруктами на столе. Остановился на огромной кровати в спальне, видной в проёме. И снова метнулся в сторону.
— Уютно, — тихо сказала она.
Я смотрел на неё и видел всё. И напускную храбрость, и растерянность, и желание, и страх. Страх перед тем, что будет дальше. Страх перед правильностью или неправильностью сделанного шага. Всё это читалось в том, как она теребила пальцы, как смотрела из-подо лба, при этом избегая смотреть на кровать.
Броня, которую я носил годами, дала трещину. Мне стало не всё равно. Захотелось подойти, взять её за руки, усадить в кресло, налить ей воды или того шампанского, что стояло в ведёрке со льдом на низком столике. Мне захотелось сказать ей: «Не бойся. Всё хорошо». Но я не сказал ничего. Стоял и смотрел, как она подходит к окну, как свет уличных фонарей играет в её волосах.
Я подошёл сзади, обнял её за талию. Она вздрогнула. Мне жуть как захотелось её поцеловать, а потом она повернулась, и я пропал. Не выдержал, притянул её к себе и вот мы уже стоим грудь к груди, живот к животу. Я обхватываю её одной рукой за талию, прижимая ещё ближе, а второй провожу по спине от лопаток вниз, теряя голову от одного осознания, что остаток ночи отдан нам двоим.
— Я понимаю, что тебе страшно, — шепчу, вдыхая запах её волос. — Только меня не бойся, пожалуйста.
Её пальцы сильнее вцепляются в мои плечи, и я позволяю своей ладони спускаться ниже, на поясницу, на упругую округлость ягодиц. Подцепляю ткань её платья и приподнимаю его сантиметр за сантиметром, давая ей тысячу возможностей сказать «стоп». Но она молчит.
Когда подол наконец поднялся до середины бёдер, я замер.
Ха-ха, ох уж эти чулки. Меня разрывает каждый раз, когда дело доходит до них. Забавно, что она захотела казаться взрослее, намереваясь соблазнить того, кого ей вовсе не надо соблазнять. Но, справедливости ради, чулки правда красивые. Чёрные, тончайшие, с широкой кружевной резинкой, которая глубоко врезается в нежную кожу, оставляя на ней лёгкую красную полоску. Провожу подушечкой большого пальца от внешней стороны бедра к внутренней, наслаждаясь тем, как шёлк перетекает в бархат кожи. Опускаюсь перед ней на колени прямо здесь, у холодного стекла. Москва за её спиной горит тысячами огней, но я смотрю только на неё. Она вздрагивает всем телом. Колени слегка подгибаются, и я ловлю её, поддерживая за бёдра и любуясь этими долбанными чулками, которые она так старательно выбирала.
— Я правда польщён, что ты надела их для меня.
— Я… я хотела, чтобы ты их увидел, — бормочет она, и я чувствую, как мои губы сами растягиваются в улыбку. — Чтобы ты… сошёл с ума.
Я поднимаюсь, прижимаюсь лбом к её лбу и тихо смеюсь. Нет, не от насмешки, а от того, как сильно меня это пробрало. От её искренности пополам с глупой дерзостью.
— Я уже сошёл, Софья. Давно.
Она выгибается мне навстречу, тянется за поцелуем, и я позволяю себя поймать. Но в эту ночь по её правилам мы играть не будем.