Волохин привёз меня сюда, чтобы показать: за броней циничного бизнесмена, за цифрами и сделками, за всей показной мишурой есть нечто человечное. Мы просидели тогда на веранде до двух ночи. Ели жареную картошку прямо со сковородки, Артём Леонидович пил водку и трепал языком о своей молодости. Мы общались без цензуры, без привычного делового тона, как обычный мужик с мужиком. После той ночи я, кажется, впервые начал ему доверять, как человеку.
С тех пор я бывал здесь десятки раз. На шашлыках, на Новый год, просто так – когда нужно было выдохнуть и поговорить. Волохин заменял мне многое. Не отца, само собой, его не заменит никто. Но старшего товарища, наставника, человека, который скажет правду в глаза, даже если она неприятная. Здесь, в этом доме, я впервые признался ему, что устал, что бесконечная гонка за деньгами и статусом высасывает душу, что иногда хочется всё послать и уехать жить в лес, как старый отшельник. Он тогда почесал свою щетину, хмыкнул, даже закурил, и сказал: «Уехать ты всегда успеешь. Лес никуда не денется. А вот пока ты бежишь – ты живой. Как только остановишься – начнёшь умирать. Вопрос только в том, ради чего ты бежишь». В тот вечер я не особо понял смысл его слов. Точнее, понял, но истолковал иначе, ближе к рабочей теме, а вот сейчас, глядя на Софью, которая нервно поправляла волосы перед выходом, кажется, начал понимать истинный подтекст.
— Выходим, — сказал я, открывая дверь.
Катя мигом вылетела на улицу и принялась оглядываться по сторонам. Я обошёл машину, открыл дверь Софье и подал руку. Она вышла, одёрнула цветочный сарафан, который очень подходил ей, и вцепилась в мою ладонь.
Из-за дома вышел Волохин в растянутой футболке, на которой красовался пейзаж Байкала и с лопатой в руках. Вылитый пенсионер-дачник, если бы не хитрый прищур глаз, который не обманешь никакой одеждой.
— Громов! — заорал он так, будто мы не виделись год. — Явился! А это, значит, твои девчата?
Катя, забыв все мои наставления, уже подбежала к нему и уставилась на лопату с нескрываемым интересом.
— А вы что копаете? Червяков?
Волохин глянул на меня поверх её головы, усмехнулся.
— Копаю картошку молодую к шашлыку. А червяки, если хочешь, вместе поищем. Ты как, не брезгуешь?
— Не-а! — Катя аж подпрыгнула. — Я вообще ничего не боюсь! Кроме тараканов. Они противные.
— Тараканы – да, гадость редкостная. Вижу, компания у тебя серьёзная.
Он покосился на её кролика и зайца, она крепче их прижала к груди. Кинул взгляд на Софью и уголок его губ дёрнулся в улыбке. Узнал. Конечно, он её узнал. Отставив к забору лопату, он наскоро вытер руки о свою футболку и подошёл к нам:
— Артём, — он протянул ей руку, — рад знакомству.
— Здравствуйте, Софья — она пожала его ладонь. — Спасибо за приглашение.
— Это вам спасибо, что согласились. Громов, ты смотри, какая у тебя девушка! — он подмигнул мне. — А я уж думал, ты вечно будешь один, как сыч.
— У вас красивые цветы, — сказала Софья, указав на клумбы около забора.
— Дело рук Зинаиды, соседки. Она приглядывает, когда меня нет. Цветы её страсть.
Мы вошли во двор.
Гуров стоял у мангала, в руках у него дымился шампур. Чуть поодаль, в тени зонта, сидела женщина с девочкой лет десяти.
— Громов! — Павел отставил шампур и двинулся навстречу, широко улыбаясь. — А мы уж думали, заблудился.
— Дороги тут... живописные, — я пожал протянутую руку.
— Отлично выглядишь. Отдохнул?
— Работал, — усмехнулся я.
Он закивал, покосился на Софью, представился и галантно поцеловал её руку, после чего махнул в сторону зонта:
— А это мои. Жена, Лена, и дочь, Света.
Лена оказалась миловидной женщиной. Она привстала, поздоровалась. Света уставилась на Катю.
— Привет, — сказала Катя, перехватив её взгляд. — А ты что делаешь?
— Ничего. А это у тебя кто?
Света угадала с вопросом. Даже не знаю, что Катя любит больше своего игрушечного зверинца. Она принялась рассказывать и о розовом кролике, и о зайце, и вообще всю их историю появления в нашем семействе. Общий язык они нашли быстро, и Катя, позабыв про нас, уже тащила Свету к садовым качелям, стоявшим неподалёку от веранды.