— Я знаю, — усмехнулся я. — И я люблю тебя.
А пионы обязательно будут
На календаре маячили последние летние деньки. Осень подкрадывалась прохладой по утрам и солнечным светом, падающим под другим углом. Темнело быстрее, вечера перестали радовать.
Катя крутилась возле меня с вопросами, когда мы поедем в Тверь за вещами и увидит ли она маму до школы. Я в который раз объяснял, что мама пока ещё в центре, но скоро она выйдет, и тогда всё будет хорошо. Переводить сестру в новую школу я не хотел. Зачем ей Москва, если она так хочет вернуться домой? Да и я обещал маме, что верну её дочь, если она справится. А она, как ни странно, справлялась.
Вообще, я до сих пор сам себе не верил, когда произносил это слово вслух. Справлялась – это как? Не пила вот уже точно больше сорока дней? Не выходила из центра? Не звонила с просьбами забрать? Для обычного человека – ерунда, а для нашей семьи – целый подвиг. Но хватит ли этого? Хватит ли месяца, двух, трёх, чтобы вытравить из себя бабу, заливающую глотку дешёвым пойлом? Честно говоря, я не знал. Я вообще ничего не знал о том, как люди выздоравливают. Я имею ввиду, не от простуды, само собой. Я умел только ломать и строить заново из обломков, а вот лечить надломленное – этому меня никто не учил. Софья попыталась. У неё, вроде как, немного получилось.
Я связался с директором школы в Твери. Он знал меня и знал ситуацию нашей семьи. Я доложил, что Катя временно ещё остаётся со мной и сообщил, что хотел бы перевести её на дистанционное обучение. Он пообещал, что технически всё можно устроить без проблем, но потребовал от меня заявление и справки из центра, подтверждающие, что мать на лечении. Моей же задачей оставалось только проследить, чтобы Катя не отставала от своих одноклассников. Несмотря на то, что директор говорил со мной уважительно, я чувствовал подтекст: «Смотри, Громов, мы идём навстречу, но если облажаешься – будешь отвечать». Привычное дело. Всю жизнь кто-то шёл мне навстречу, и всю жизнь я отвечал. Только если раньше я отвечал деньгами, то теперь предстояло держать ответ её оценками, настроением и верой в лучшее. Это, так-то, тяжелее будет.
Каждый вечер, в восемь часов, мы звонили Софье по видеосвязи. Катя рассказывала ей про свой день, показывала рисунки и жаловалась, что я мало играю с ней в настольные игры. Софья с огромным удовольствием вставала на защиту Кати, ругая меня за то, что я вечно сижу в ноутбуке. А я, на минуточку, вообще-то, работаю. Справедливости ради, я сестре все настольные игры в Москве скупил и теперь у меня полшкафа было завалено картонными коробками. Получив двойную порцию люлей от Кати и Софьи, я откладывал всё и садился играть. Проигрывал, кстати, с удивительной регулярностью, потому что мои мысли практически не занимали карточки и фишки. Да оно и к лучшему, Катя радовалась своим победам.
Стоит сказать большое спасибо Гурову, потому что Света стала для неё отличной подругой на лето, и едва ли не каждые выходные мы собирались, чтобы мелкие могли поиграть вместе. Сегодня же в наших планах встретиться с Костей и его семьёй, и, что самое важное, сегодня я снова проведу день с Софьей.
Каждый звонок был глотком свежего воздуха. Я смотрел на экран и любовался её улыбкой, разглядывал её смешные домашние футболки и слушал, как она по мне скучает. А когда получалось к ней вырваться, я ощущал чистую дурь, от которой сердце колотилось, как у пубертатного подростка. Я ловил себя на том, что планирую маршруты так, чтобы обязательно проехать через её посёлок, даже если это значило сделать крюк в сотню километров, даже если приходилось уезжать от неё в четыре утра, лишь бы успеть к Волохину на совещание. Плевать. Я готов был гнать всю ночь, чтобы бы увидеть, как она выбегает из калитки в своих тапочках и запахивает на мне пиджак, потому что вечерами уже прохладно.
Достаточно часто мы зависали в закусочной тёти Тани, которая теперь встречала меня как родного и норовила подложить побольше пирожков. Да и, чего лукавить, её паршивый кофе стал для меня самым вкусным на свете.
Бывали дни, когда мы с Софьей запрыгивали в мою машину и мчали, куда глаза глядят. Находили тихие кафешки, где никто нас не знал, и где можно было сидеть за столиком, держась за руки. Она рассказывала, как проходят её недели, рассказывала о сложностях в новой программе, жаловалась на пассажи. Я же рассказывал про фонд, про стройку и про то, как строптивые подрядчики становятся шёлковыми, стоит только завести речь о деньгах. Когда я возвращался в Москву, то врубал музыку в машине едва ли не на всю, и улыбался во все зубы. Останавливался на заправках, пил кофе и думал о том, как же всё-таки смешно Софья морщит нос, когда сердится. Она по-прежнему сердилась редко, но такое случалось. Обычно из-за мелочной ерунды. Например, я мог зависнуть на совещании и не отвечать на сообщения часа три, после чего она напрочь отказывалась мне вообще звонить или писать, грубо говоря, уходила в тотальный игнор. Когда я наконец спохватывался и набирал её, она красноречиво молчала, и я прямо-таки видел, как она сидит в своей комнате, недовольная, поджимая губы, и пытается делать вид, что ей всё равно. Её любимая фраза – «Ничего. Ты занят, я понимаю». И вот в этом её «я понимаю» было столько демонстративного понимания, что становилось сразу ясно – не понимает она ничего. Или понимает, но обижается. Я уже выучил: когда она говорит «всё отлично» вот таким тоном, значит, всё совсем не отлично. Приходилось бросать дела, набирать её снова и снова, пока она не соизволит ответить нормально.