Или, вот, случались недомолвки, когда она узнавала из новостей про очередной скандал вокруг фонда раньше, чем я успевал ей объяснить. Тут её обида была другого сорта, отличная от ревности к работе, что-то вроде «ты мне не доверяешь». А я ведь доверял ей больше, чем кому либо, но оставаться в неведении для неё было бы лучшим раскладом. Я приезжал к ней с цветами, с повинной, и она сначала держала лицо, смотрела исподлобья, морщила этот свой нос, и каждый раз я думал: боже, как же я люблю, когда она так делает! А потом она таяла, и к тому же, очень быстро, потому что сердиться по-настоящему Софья так и не научилась.
Лучшими я считаю дни, когда мне удавалось выкроить побольше времени, и мы уезжали на выходные в Суздаль или Плёс. Никто не смотрел на меня, как на инвестора. Мы были обычной красивой парой, и порой даже Катя была с нами. Особенно я запомнил, как мы ели щи в глиняных горшках, у меня даже снимки сохранились и, о, Боже, я додумался их распечатать. Теперь у меня в рамке, около кровати, небольшой «мемориал памяти об отличных летних днях». Не удивлюсь, если я решу завести фотоальбом. Такие мысли уже проскальзывают.
На то, что я смог проводить с Софьей так много времени, очень сильно повлияла семья Гурова, которая оказалась неожиданно понимающей. Да и Павел, кажется, сам был рад, что у Светы появилась подруга, ведь он как-то обмолвился, что его дочь, вообще-то, нелюдимая и сложно находит с другими детьми общий язык. Девчонки могли засиживаться допоздна, смотреть мультики, а моя кухня периодически превращалась в поле боя, потому что, спасибо Софье, у Кати появился нездоровый интерес к выпечке, и она вечно что-то пыталась испечь. Но это я так, ворчу, потому что на самом деле я рад, что в моей квартире кипела жизнь.
Иногда я забирал Свету к нам на ночёвку, с разрешения Гурова, конечно же. Тогда Катя носилась по квартире как угорелая, подготавливая комнату для гостьи, а потом они со Светой устраивали настоящий штаб за стеной моей спальни.
Так вот, на счёт сегодня. Что там по планам? Встреча с Костей и его семьёй, да. Сейчас мне пришлось ненадолго оставить Катю в её новой квартире, правда, она ещё не знает, что квартира принадлежит ей. Да, я так и не сказал. Всё не мог подобрать момент. То казалось, что рано, то не ко времени, то вдруг накрывало сомнением: а правильно ли я поступаю? Не создам ли я таким подарком пропасть между ней и мамой, когда та вернётся? Фразой «это твоя квартира, Кать», я будто бы заранее говорил, что мама не справится, и это её подстраховка. Но если она правда вылечится и станет той женщиной, что так любила танцевать на кухне, во время готовки? Мне не хотелось, чтобы мама думала, что я совсем уж отчаялся и разочаровался в ней, хотя, наверное, так и было, но не об этом сейчас! Я о том, что заявить ей о правах, значило бы показать, мол, вот тебе запасной выход из семьи, которую мы только-только начинаем собирать по кусочкам. Чем больше я думал на этим, тем больше запутывался. По сути, если посмотреть с другой стороны, то я купил ей не квартиру, а право сомневаться в собственной маме. Но это я, наверное, уже совсем себя накручиваю.
Я запутался. Стыдно признать, но я не знаю, как поступить правильно.
Может, Костя прав, и я действительно изменился? Раньше я бы совсем не парился. Купил, подарил, забыл. А теперь думаю о чувствах и о том, как мой подарок будет выглядеть со стороны. О том, не обидит ли мой жест маму, когда она узнает, и не создаст ли он пропасть там, где я пытаюсь построить мост. Софья говорит: «Не дари сейчас. Подожди. Пусть мама выйдет, пусть поживут вместе, посмотрим. Оставь временно записанной на себя».
Не знаю, не знаю, не знаю…
Я свернул с трассы на дорогу, обсаженную берёзами, и через пару километров упёрся в КПП. Охранник проверил документы, сверился со списком, позвонил куда-то.