Сколько же ей стоило согласиться? Сколько боли она терпела, чтобы сейчас сыграть?
Катя подняла смычок, и тут её взгляд упал в зал. На первый ряд. На маму.
Я видел, как расширились её глаза. Смычок чуть опустился. Мне показалось, что она сейчас расплачется и убежит со сцены.
Мама затаила дыхание.
Они смотрели друг на друга, а я уставился на Катю. Пожалуй, только сейчас я увидел в ней ту самую слепую детскую любовь, которую так долго не мог понять.
По маминой щеке скатилась слеза, и она быстро утёрла её платком.
Катя опустила смычок на струны.
Надежда Петровна аккомпанировала ей, и, наверное, профессионал услышал бы какие-то шероховатости, смазанные переходы, чуть запаздывающие аккорды. Но разве я профессионал? Как я могу судить женщину, которая, превозмогая боль, играет ради детей?
***
По окончанию концерта народ потянулся к фуршету, организованному во дворе школы. В самоварах грели чай, угощали всех желающих. В компании Гурова и Воробьёва мой начальник подливал в свой стакан что-то абсолютно точно покрепче чая. Костя с Настей болтали с другими родителями. Мы с мамой отошли в сторону, ждать Катю. Я решил, что сейчас подходящий момент сказать про новую квартиру.
— Мам, а ты куда сейчас? В центр?
— Да. Вещи там, документы. Сказали, можно пока оставить, но надо поскорее освобождать.
— А потом?
Она отвела взгляд.
— Поеду домой.
— Не поедешь.
Я достал из кармана пиджака ключи. Протянул ей. Назвал адрес.
Мама смотрела на ключи, но не брала.
— Женя... ты что...
— Квартира, мам. Арендованной больше нет. Эту я купил у друга, когда ещё в Твери мотался по делам фонда. Только ты её как отцовскую не продавай ради разгульной жизни, ладно?
Я взял её руку и вложил ключи в ладонь.
— Ты продержалась. Ты на концерт приехала. Ты Катю хотела вернуть. Квартира – не подачка. Пусть она послужит местом, где можно начать сначала.
Она молча сжимала ключи, и по её щеке снова побежала слеза, но в этот раз она не стирала её и не пыталась сделать вид, что всё в порядке.
— Там две комнаты, — добавил я, чтобы хоть как-то разрядить тишину. — Одна тебе, одна Кате. Балкон есть, вид красивый. Тебе понравится.
Она подняла на меня глаза и мне почудилось, что она сейчас пуще разревётся.
— Мам, хватит. — Я обнял её, прижал к себе. Ненавижу, когда женщины плачут. Мне самому больно становится. — Перестань реветь. Прошлое в прошлом, сейчас жить надо.
Из-за угла вылетела Катя и, увидев нас, резко тормознула.
Я отстранил от себя маму. Она обернулась.
Тишина.
Они смотрели друг на друга солидных секунд пять, а потом Катя сорвалась с места, помчалась к маме и повисла на её шее, зарываясь лицом в плечо. Мне стало больно слышать, как она сквозь слёзы называет её «мамочка». Я отвернулся. Хотелось закрыть уши. Мне кажется, тот вой, что я слышал, могут издавать только те матери, которые чуть не потеряли своих детей.
— Ты уже выздоровела? — сквозь всхлипы спросила Катя.
— Выздоровела, — шмыгая носом ответила мама. — Я вылечилась, доченька. Я вернулась.
— Насовсем?
— Насовсем.
Я оглянулся на них и, какой ужас, но вместо радости за них ощутил едкую обиду и горечь. Ни разу мама не обнимала меня так же, как Катю. Никогда. Даже когда я был маленьким. Даже до того, как всё рухнуло. Неправильно ревновать мать к собственной сестре в таком-то возрасте, но эта ревность накрепко укоренилась во мне за одиннадцать лет, и просто так от неё избавиться вряд ли получится. Я забыл, как это, когда мама гладит тебя по голове, пока ты болеешь. Забыл, как это, когда она ждёт тебя домой на ужин.
Я кашлянул, возвращая себе самообладание.
— Вы езжайте домой, а пойду к своим. Меня начальник ждёт.
Я развернулся и пошёл. Сделал шаг, второй. За спиной слышал, как Катя что-то трепетно щебечет маме. Всё так, как должно быть.
— Женя.
Я остановился. Обернулся.
— Иди сюда, — мама позвала меня.
Я не понял. Переспросил:
— Что?
Она подошла сама. Взяла моё лицо в ладони, как когда-то очень давно, поцеловала меня в лоб, будто бы проверяла жар, и обняла, прижимая мою голову к своему плечу и гладя по спине, как маленького.
Я сломался. Мой разум вышел из строя на некоторое время.
Руки повисли вдоль тела, и я не знал, что делать. Слишком много лет меня никто не обнимал вот так. Слишком много лет я был тем, кто обнимает сам и держит удар.