Мальчишка, некогда похороненный рядом с отцом на кладбище, в ту самую промозглую погоду, зашевелился. Приподнял голову. Посмотрел на меня из глубин души и спросил: «Эти объятия для нас?»
Я обнял маму в ответ. Прижал к себе так же крепко, как она меня, уткнулся лицом в её плечо и зажмурился, боясь расплакаться.
— Сыночек, — шепнула она мне в ухо. — Я люблю тебя.
«А ты не верил», — пожурил меня внутренний мальчишка.
— Я знаю, мам, — ответил я. Голос всё-таки дрогнул. — Я знаю. Вы давайте, езжайте… — я нехотя отстранил её от себя. — Мне правда надо идти. Я навещу вас.
— Мы будем ждать.
***
Двор школы опустел. Машины одна за другой выруливали со стоянки, а я стоял у окна в актовом зале и наблюдал за ними.
— Жень? — раздалось сзади. Я обернулся. Софья стояла в дверях. Скрипка была убрана в футляр. — Все ушли?
— Потихоньку разъезжаются.
Она подошла ближе, встала рядом, тоже глядя в окно.
— Хорошо, что она приехала. Катя ждала.
— Я тоже ждал.
Она взяла меня за руку. Её пальцы, которые, да, всё ещё мне чертовски нравятся, сцепились с моими в замок.
— У тебя получилось.
— Получилось, а чувствую себя как-то… — я замолчал, подбирая слова.
Ничего подходящего не лезло в голову, только бред какой-то, по типу: и не хорошо, и не плохо. Но это очень скудное объяснение. Слова, оказывается, имеют свойство кончаться. Всё, что я должен был сейчас сказать про маму, про объятия, про то, что внутри меня сдвинулся тяжелейший камень и дышать стало легче – испарилось, так и не упав на язык. Я усмехнулся себе, опустил голову, посмотрел на Софью из-подо лба.
— Я хочу поговорить с тобой на другом языке. Помнишь, ты мне так сказала, когда пальцы об батарею ободрала? Я вот помню.
Она улыбнулась. Я сделал притворно-серьёзный голос:
— Только слушай внимательно, я не стану повторять дважды.
Я подошёл к роялю, поднял крышку. Сел. Помедлил, прислушиваясь к себе, и заиграл. Я не готовился заранее, душа искала звуки, которые не складывались в слова. Я играл о маме, о том, как она впервые за много лет обняла меня так, как я того хотел; о том мальчишке, который вдруг воскрес, а ведь я так давно мечтал об этом! О том, как страшно, что я, оказывается, могу быть сентиментальным, и как всё-таки хорошо, что есть кому показать эту сентиментальность. Я импровизировал, вспоминая свою жизнь, оплакивая все потери и восхищаясь победами, которые достались мне большим трудом.
Я открыл глаза. Перестал играть.
Рядом стояла Софья со скрипкой в руках. Смычок был поднят, инструмент прижат к подбородку, но она не играла.
— Чего замолчал? — спросила она. — Думал, будешь тут монолог вести, а я просто послушаю? Ну уж нет, Громов, — она удобнее поправила скрипку. — Если уж говорить на языке музыки, то вдвоём. Давай вести диалог.
И она заиграла, закрывая глаза в полном доверии к музыке, которая связала нас. Мои пальцы вновь легли на клавиши. Я проникся мелодией Софьи и подхватил.
Мы не репетировали. Мы вообще никогда не играли вместе. Но, как выяснилось, я могу слышать её, а она – меня. Рояль и скрипка сплетались, расходились, снова встречались, как мы сами, в общем-то, как и наша история, как и всё, что мы пережили вместе.
Я смотрел на неё и играл. Она смотрела на меня и играла.
Когда последний аккорд затих, она опустила скрипку, подошла, села рядом и прижалась к моему плечу.
— Теперь я поняла, — вполголоса сказала она.
— Что?
— Про твои чувства. Про маму.
Я обнял её, притянул ближе.
— Хорошо, что ты понимаешь без слов, потому что у меня с ними до сих пор плохо.
— Знаю, Громов. — Она улыбнулась в моё плечо. — Забавно, ведь когда я тебя увидела, в той галерее, подумала, что ты обычный циник, который ничего не понимает в искусстве.
— А я и не понимал все те кляксы, которыми обклеили стены, — усмехнулся я. — Вот Айвазовский...
Она рассмеялась и ткнула меня кулаком в грудь.
— А что? В его картинах всё уже сказано, ясно, как морская вода!
Я засмеялся тоже, пересадил Софью к себе на колени. Она обвила мою шею, устроилась поудобнее.
— Я тут кое-что сделал… Квартиру немного переоборудовал, пока тебя не было.
— Переоборудовал? — она приподняла бровь. — Это как?
— Освободил для тебя половину шкафа. И ещё полки в ванной, под все твои баночки с кремами.
— Баночки с кремами, — повторила она с улыбкой.