Последние слова ударили точно в цель. Я замер.
— Я не одинокий, — автоматически парировал я. — У меня всё есть.
— Всё, кроме нас, — ответила Катя. И помолчав, добавила: — Мне надо идти. Спокойной ночи, Женя.
— Спокойной ночи, солнце. Завтра разобьёшь их всех в лепёшку.
— Постараюсь.
Она положила трубку. Тишина в гостиной стала ещё громче, ещё невыносимее. Я смотрел на телефон, а внутри бушевало противоречие. Её вера в мать была таким же чудом, как её музыка. Она защищала ту, что разрушила нашу семью. А я, её брат, который должен был стать её щитом, боялся переступить порог собственного прошлого.
«Всё, кроме нас».
Я посмотрел на пепельницу, где лежал окурок. На пустой бокал, в котором я пью воду вместо алкоголя. Зыркнул на чёрный экран телевизора. У меня действительно было всё. И ровным счётом ничего.
Мне нужно встряхнуться, сбросить с плеч груз эмоций. В такие моменты я принимаю лучшее решение: смыть с себя день.
Я стоял под тёплым душем, упираясь лбом в кафель, пока вода молотила меня по телу. Циничный голос в голове фыркнул: «Опять в спасатели заделался? Сначала мать, теперь Катя?». А тихий, упрямый шёпот возразил: «Она верит в неё. И вдруг она права? Может быть, твоя логика – обычный страх сломаться снова? Может быть, пришло время простить мать?»
Простить?
Ха, пытался.
Вспоминал её ладони, которыми она гладила меня по волосам, а потом те же ладони, но уже дрожащие вокруг стакана.
Мне шестнадцать, я ввалился домой после очередной смены, а она рыдает над рюмкой, хныча, как же тяжело ей жить одной. И вот я уже не сын, а мужик, взваливший на себя чужой груз. Кошмар в том, что рано или поздно Катя незаметно станет мной. Она станет «матерью» для собственной матери.
И угаснет.
Вырубил воду, накинул халат и погнал на кухню. Чай умеет привести мысли в порядок.
С чашкой вышел в гостиную, и замер у рояля.
Мой дорогой, безмолвный друг, купленный три года назад.
Пожалуй, музыка до сих пор не умерла во мне. Она затаилась, терпеливо поджидая, когда я приду к ней за помощью, чтобы залечить душевные раны.
Я закончил музыкальную школу с отличием. В тот год, когда умер мой отец. Учительница сулила консерваторию. «Восходящая звезда», – писали в местной газете после концерта, где я играл Баха. Помню, как аплодировал зал, а мой отец сидел в первом ряду, гордый такой, с прямой спиной, оглядывался, кивая остальным, как бы говоря: «Да, это мой сын!»
А потом началась жизнь с пьющей матерью, её хахалями, и с постоянными ночными сменами (порой я оставался в сутках).
С музыкой было покончено.
Не было времени.
Не было денег.
Но я не мог бросить играть, потому что музыка оставалась тем, что связывало меня с мальчиком, у которого ещё была семья, она хранила в себе самые лучшие воспоминания!
Я пробирался в музыкальную школу по вечерам, когда все расходились, а сторож, Николай Петрович, зная меня, отмахивался и говорил: «Играй, Женька, только тихонько, а то нам двоим звиздюлей вставят».
И я играл. Под тусклой лампочкой, чтобы яркий свет не выдал моё присутствие любопытным прохожим. Музыка заглушала крики в голове и память о материнских слезах. Когда удалось подсобрать деньги от подработок, купил убитое пианино на барахолке, сам отреставрировал, и продолжил играть, дабы не сойти с ума.
Вот и сейчас, чтобы не сойти с ума, я сел на табурет, опустил чашку и прикоснулся к клавишам.
Никто не знает, что я играю.
Для коллег, Волохина и Новикова, я остаюсь самодовольным, эгоистичным мудаком, для которого искусство не имеет никакой важности, для которого само слова «душа» попросту не существует, что уж говорить о её составляющей.
Я стал играть Чайковского. Стал играть то, что играл каждый вечер после отчётного концерта музыкальной школы, пытаясь воссоздать в своей голове партию скрипки.
И сегодня, закрыв глаза, я её услышал.
Передо мной предстал образ Софьи, и вот она здесь, рядом со мной, у рояля. Она играет не для меня. Она играет со мной. И я не хочу, чтобы в нашем воображаемом дуэте было место для сегодняшнего скандала, для сожжённой картины и моего цинизма. Я хочу, чтобы между нами осталась только музыка, отражение той чистоты, которую я пытался купить, уничтожить.
Пальцы замерли на клавишах.
Я сглотнул слюну, не открывая глаз.
Я хочу, чтобы моя фантазия стала явью. Чтобы наш дуэт был настоящим. Чтобы она сыграла со мной. Здесь. В этой комнате.