Сильнее всего в девушке притягивала худоба.
Худоба, от которой моё сердце сжималось до боли.
Я видел её проступавшие под кожей рёбра, натянутые такой тонкой кожей, что, чудилось, прикоснись – и она порвётся. А её ключицы были точно крылья птицы, сложившей их навсегда, чтобы не улететь. Хрупкие запястья можно было бы сломать всего двумя пальцами, одним неуклюжим нажатием.
Её беззащитность и обнажённая уязвимость перед миром, перед холстом, передо мной, впились в меня цепкой хваткой, и я задохнулся от странных, внезапно нахлынувших на меня чувств.
Я вдруг перестал видеть всё вокруг. Не было ни Волохина, ни Ларисы с её красными губами, ни Новикова, ни пустых лиц. Перед глазами всплыло другое лицо, детское.
Я вспомнил Катю.
Ей уже одиннадцать.
Но я помню её семилетнюю, когда она стояла в дверях, в дурацкой пижамке с выцветшими мишками, а сама лишь кости да кожа. Вся в мать. В ту женщину, которая когда-то была красивой, а теперь только пьёт и орёт.
Я ушёл в двадцать пять, когда больше не мог выносить пьяных криков, вонючего дыхания её нового мужика и его шагов по ночам. Я тогда был никем. Съехал в общагу, спал на продавленном матрасе и повторял себе день ото дня: встану на ноги и обязательно вернусь, заберу её. Вырву из ада.
И я вернулся. Через пять лет. В дорогом пальто. С деньгами.
Я приехал в новую квартиру, в которую мать переехала на мои же переводы, на те самые, «на Катю». Я пришёл забрать то, что считал своим по праву. По праву старшего брата.
В тот день был грандиозный скандал. Мать визжала, голос её срывался на хрип, а дыхание на свист. Она верещала, что я вор, что хочу отнять у неё последнее, оставить одну умирать. А её грязный, потный, с перегаром изо рта муж полез на меня с кулаками. Я не стал терпеть. Ответил ударом на удар. Бил без раздумий, сильно. Бил за каждую ночь, когда Катя пряталась под кроватью. За каждый синяк на её хрупком теле, который она тщательно скрывала. За то детство, которое он у неё украл. Летела посуда. Трещала мебель. Его лицо превратилось в фарш.
А потом из детской вышла она.
Маленькая. Бледная до синевы. В пижамке с мишками...
Она задыхалась от слёз, и мне стало так больно, будто это мне рожу набили. Помнится, она тогда еле слышно пролепетала:
— Жень… не надо. Остановись. Не забирай меня. Пожалуйста. Она… она без меня совсем пропадёт.
Я замер. Посмотрел в её огромные, полные страха глаза, и увидел взрослую, невыносимую жалость. Жалость даже к этой женщине. К матери, которая её разрушила. В тот миг я понял, что пришёл слишком поздно. Мои деньги, моя ярость и моя новая жизнь оказались бессильны перед чистотой моей сестрёнки. Перед бременем, которое она решила нести. Она выбрала не меня.
Я ушёл. Не сказал ни слова. Просто повернулся и ушёл. И с тех пор только перевожу деньги. Покупаю вещи, которые она прячет. Пишу сообщения, на которые она отвечает редко и коротко. А сам не приезжаю. Не могу смотреть в пьяные глаза снова. Не могу держать себя в руках, зная, что не могу забрать сестру против её воли.
И вот теперь - эта картина.
Девушка с острыми ключицами, с тонкими запястьями, с взглядом в никуда. Она не похожа на Катю, совсем нет. Но она разорвала меня изнутри на части. Вскрыла ту рану, которую я зашивал деньгами, властью, женщинами, сделками, цинизмом. Вскрыла и показала, что там сплошная гниль и трусость. Там выбор, который я сделал тогда - растоптал свою совесть и сбежал.
И вот я стою посреди зала, сжимая бокал, пока жгучий стыд заливает лицо жаром. Мне не стыдно за свою работу, не стыдно за то, что смешал Новикова с дерьмом, и не стыдно, что трахнул Ларису, как дешёвую шлюху, прямо в гостевой комнате. Мне стыдно за тишину, которую нарушал детский плачь.
За то, что я так и не вернулся.
За то, что до сих пор бегу.
К чёрту воспоминания.
Я резко встряхнул головой.
Катя сейчас в полной безопасности. Она в Питере, на каком-то конкурсе, под присмотром своей учительницы. У неё есть моя карта, и она умеет распоряжаться ею с умом.
Я снова впился взглядом в картину, намеренно переводя мысли в безопасное русло.
Да, она ангел. Но у ангела, если присмотреться, изумительная линия бедра, уходящая под складки полупрозрачного тюля, обещающая тепло под холодной тканью. Тонкая талия, которую можно было бы обхватить ладонями и почувствовать, как она выгибается навстречу. У неё небольшая, но чертовски красивая грудь, к которой так и хочется припасть. И губы… Какие-же манящие у неё губы! Они слегка приоткрыты, влажные на вид, немного припухшие, словно она вот-вот вздохнёт или тихо застонет.