Я, улыбаясь, отвёл взгляд, делая вид, что изучаю интерьер. Всматривался в пластмассовые цветы в вазе, в календарь с котятами и не упустил из виду меню, написанное от руки на двойном листе в клеточку, с пятнами от пальцев. Я и правда позабыл, что на свете есть такие места и такие люди, с беззлобным участием в жизни каждого, кто проходит через их дверь.
— Из Москвы, да, — ответил я, подходя ближе к стойке. — А вы здесь, наверное, всю жизнь? Держите всё на себе?
Татьяна Петровна выпрямилась, польщённая вниманием, и вытерла руки о фартук.
— Ох, милый, всю жизнь и ещё немножко. Муж помер десять лет назад, рак его съел, царствие небесное. Сыновья разъехались, как и большая часть нашей молодёжи, а я здесь осталась, со своей закусочной. Без неё посёлок бы совсем загнулся. Люди приходят не только поесть, но и поговорить, душу излить. Вон, вчера баба Маша сидела, плакала о внуке. А что делать? Мать её, дура, запила, отец сбежал.
Сегодня прямо-таки не день, а сказка. Чем ближе я к родному дому, тем чаще слышу истории, похожие на мою собственную.
— Уютное у вас заведение, — сказал я, включая всё своё обаяние, лишь бы не поднимать семейные темы. — Чувствуется, что душа вложена. Не то, что в Москве, одни франшизы, работающие на поток.
— О, сразу видно, человек со вкусом! — оживилась Татьяна Петровна, как будто я вернул ей кусочек веры в людей. — У меня тут всё по-семейному. А вы, кстати, если что… банкетный зал у меня свободен. На свадьбу, например. Цены очень демократичные, готовлю сама, водочку хорошую достану. Софочка, а ты что молчишь? Парень-то ничего, хваткий.
Софья, стоявшая всё это время, опустив голову, вспылила:
— Татьяна Петровна, хватит, пожалуйста! Нам просто два кофе. Можно?
— Можно, можно, — засмеялась та. — Стесняется она, видишь ли…
Пока она гремела кофемашиной в другой комнате (хотя, судя по звукам, это был обычный чайник), мы стояли в гробовом молчании. Щёки Софьи пылали.
Получив свою кружку с мутной коричневой жижей, она бросила на стойку деньги и, не говоря ни слова, выбежала на улицу, красная, как спелый помидор.
Я остался стоять со своим кофе, под изучающим взглядом Татьяны Петровны. Она наклонилась ближе, понизив голос, и как бы по секрету выпалила:
— Хорошая девка, Софочка. Скромная. Умная. Музыкантша. За такими надо глаз да глаз. Не обижай её, ладно? Жизнь и так над ней поиздевалась.
Её слова больно кольнули, и я вмиг нахмурился. Уже было открыл рот, чтобы узнать, что ж такого случилось в жизни моего ангела и кто посмел обрубить её крылья? Но промолчал, потому что счёл, что лучше, если Софья лично расскажет мне свою трагедию. Я, конечно, люблю действовать по-своему и на опережение, но в данном случае совесть не позволила.
— Спасибо за совет, — сухо ответил я, забрал её деньги и отдал Татьяне Петровне свои.
Выбежав вслед за Софьей, я умудрился немного пролить на пальцы свой кофе. Догнал её в десяти метрах от закусочной, у покосившегося забора, который скрипел от порыва ветра. Она стояла, глядя на крышу детдома, шифер которой местами провисал.
— Эй, — окликнул я её, слегка запыхавшись. — Деньги забери, — я протянул ей купюры, которые она швырнула на стойку, как ненужный хлам.
Её голова медленно повернулась ко мне, а на лице застыло такое выражение, словно я отвлёк её от чего-то важного. Губы её сложились в упрямую ниточку и она, выхватив деньги, сунула их в карман, даже не разгладив.
— Спасибо, но я не просила за меня платить. Не стоит меня опекать.
— Да брось, это же кофе, а не бриллиантовое колье. Хотел просто... посидеть с тобой нормально, поболтать, пока есть возможность. Узнать, кто скрывается под маской тихони, может быть, даже выложить парочку своих тайн, объяснить тебе, зачем я на самом деле торчу здесь вместо того, чтобы жрать суши в центре Москвы.
Она прищурилась и фыркнула.
— А с чего ты взял, что я хочу тебя узнавать? — Она отхлебнула кофе, но кружка дрогнула, и капля скатилась по подбородку; она вытерла её рукавом, а я подавил смешок. Не знаю, что на неё нашло, но раз уж она перешла на «ты», наверное, надумала что-то очень серьёзное.
Мой взгляд невольно упал на её губы и вспомнился вчерашний момент под липами.
— Чего разглядываешь? — недоумевая спросила она.