— Да так, вспомнил, — ответил я, довольно ухмыляясь. — У нас имеется один неудачный поцелуй. Может, нам стоит его повторить?
Она оглядела улицу, дождалась, пока медленная бабуля, одиноко бредущая по тропинке, скроется из виду, а потом сделала ко мне полшага и тихо скомандовала:
— Целуй давай.
Я от души рассмеялся, но покачал головой, борясь с желанием схватить её за талию и прижать к себе.
— Нет уж. Нашим поцелуем я хочу насладиться сполна, а не чмокнуть тебя украдкой, пока твоя тётя Таня глазеет с окна и выдумывает нашу свадьбу.
— А тебя прямо-таки огорчает мысль о свадьбе?
— С незнакомками? Да.
— Ага, а говорить им о том, как ты хочешь их трахнуть – нормально в твоём понимании?
Я рассмеялся ещё пуще. Ей Богу, она абсолютно точно о чём-то думала и теперь злится на меня!
— Целовать будешь? — злостно спросила она.
— Нет, — я продолжал улыбаться, как идиот. — В другой раз.
— А если я передумаю?
— Надеюсь, этого не произойдёт, — я достал телефон вопреки нравоучениям Волохина. — Номерок дашь?
— Дам. В другой раз.
— Ага-а, — протянул я, удовлетворённо кивая. Мне чертовски нравится её обида. Не знаю на что, но определённо нравится. — Тогда у нас остаётся два варианта. Первый – ты садишься в автобус, возвращаешься в Тверь, и, если судьбе угодно, она ещё сведёт нас. Второй – ты возвращаешься в эту вашу закусочную, терпишь тётю Таню, пока я разбираюсь со своими делами, - обещаю, я постараюсь, как можно быстрее, - и потом я возвращаюсь за тобой.
Она помедлила с ответом, задумчиво прикусывая губу и сверля меня взглядом.
— Ладно, — наконец ответила она. — Но если ты задержишься или вообще не появишься – с извинениями больше не являйся.
— Значит, не даёшь людям второй шанс?
— А надо? — она пожала плечами, намереваясь уйти. — Аркаше тоже дать второй шанс?
— Не смей, — шуточно ответил я, хотя это была совсем не шутка.
— Ну вот. Школа там, — она ткнула пальцем в сторону, куда ушла старушка. — Пожалуйста, будь милым. Не доставай Маргариту Павловну.
— Если я буду с ней вежливым, ты дашь мне свой номер, когда я вернусь?
— Я подумаю, — ответила она, пряча улыбку. — Иди, а то и правда передумаю…
Почти уверен, что мне не послышалось, как Софа, уже у самых дверей добавила:
—…и сама тебя поцелую.
Я помчался к школе, переполненный эйфорией, думая о том, как бы поскорее и повежливее разобраться с Маргаритой Павловной, звякнуть Волохину, чтобы слал группу, отснять нужные кадры, и остаться на выходные с Софьей.
Прости меня
Весь мой запал исчез, как только я увидел перед собой развалину. Немного утрирую, но, по сути, так и было. Здание… даже язык не поворачивается его таковым назвать. Пожалуй, домишко, так лучше, – стоял с облезлой синей краской, которая отслаивалась подобно змеиной шкуре. Крыша – сплошной пэчворк из шифера, рубероида и ржавого железа. Кто-то здесь явно старался, но всё равно сдался. За одним окном болтался обрывок бледно-голубой, в мелкий цветочек, занавески.
Внутри было мрачно, холодно и жутко, как в склепе. Полоса солнечного света выхватывала танцующие пылинки, пока вокруг стояла гробовая тишина. Я вроде не ссыкло, но стало не по себе, как будто в ужастик попал. Старомодные парты стояли ровными рядами. Сколько детей здесь сидело? Раз, два… Шесть человек максимум. На учительском столе помутнела пустая ваза, ждущая цветов, которых никогда не будет. Рядом прислонилась стопка пожелтевших нот, прижатая пресс-папье в форме скрипичного ключа. На стене висел квинтовый круг тональностей и динамические оттенки от пиано до форте. И, конечно же, куда без портретов композиторов, которые смотрят на меня, словно я для них никто? Жаль, что они не могут сказать: «Эй, придурок, что ты здесь забыл?» Я бы с ними побеседовал.
Проходя мимо рядов, я думаю о том, насколько всё это странно. Ничего не разграблено, нет граффити, нет руин. Я будто в музее, только без посетителей.
На одной парте лежит открытая тетрадь в клетку, на которой криво нарисовали нотный стан. Я увидел неровные хвостики. Видать, детская рука выводила гаммы. Ну да, вот в углу имя – Лена.
Лена… Сколько ей было? Девять? Десять? И где она теперь?
Заболела голова.
Я представил маленькую девчонку с косичками, которая сосредоточенно поглядывает на доску, жуёт карандаш, и почувствовал себя полным идиотом. Приехал с готовым сценарием, где злодей-инвестор кается перед благородной учительницей, и зрители получают долгожданную драму и слёзы. Но здесь ничего. Пусто.