Мы закрыли школу, и она закрылась. Я правильно понимаю?
Надо позвонить Волохину. И что ему сказать?
«Артём Леонидович, тут никого нет, никто не жжёт шины и не проклинает нас»?
Мне дико захотелось, чтобы здесь был хоть кто-то, хоть один яростный родитель, орущий в лицо! Хоть одна плачущая девочка с бантами! Хочу, чтобы на меня наорали. Это лучше, чем стоять в заброшенной школе и додумывать, будто бы ты приложил руку к её омертвлению.
Набираю номер Волохина, и он отвечает практически сразу, будто сидел у телефона весь день.
— Ну, как там? — я услышал, как чиркает зажигалка. Нервничает.
— Никого здесь нет, Артём Леонидович. Школа пустая.
— Пустая? Что значит, пустая?!
— Дверь не заперта, внутри ни директора, ни детей, ни сторожа. Здесь разруха. Школы нет. Заброшено.
Пауза. Он причмокивает, и я слышу, как он выдыхает дым.
— Вот же дерьмо...
— Если мы сейчас привезём сюда телевидение с историей про раскаяние и помощь, они снимут меня, стоящего посреди музея забвения, а потом спросят: перед кем, собственно, каяться? У нас получится не пиар, а похабный фарс. Нас засмеют.
Он помолчал, и я услышал знакомый скрип его офисного кресла. Надо же, он настолько встревожен происходящим, что рванул на работу в выходной день. На Волохина совсем не похоже.
— Так, Женька, давай, возвращайся обратно, мы с тобой сделаем вот что – объявим статью провокацией, найдём в области какую-нибудь нормальную школу и быстро с ней наладим сотрудничество для галочки.
— Я думаю, это плохая идея, — сказал я, выглядывая в пыльное окно. На ветру раскачиваются качели и прямо перед моими глазами пролетает пакетик. Жуть, ей богу, жуть! Ещё немного и я начну слышать отовсюду детские голоса. — Артём Леонидович, мне кажется, я должен тут остаться.
— Ты что, совсем с катушек съехал?!
— Послушайте, ну найдём левую школу, ну начнём с ней дружить для галочки, а что потом? Какой-нибудь местный активист, или тот же Аркаша с Новиковым, привезут сюда любопытного журналиста, ткнут его носом в развалины и скажут: «Вот, посмотрите, что ваш инвестор на самом деле поддерживает!». И вот тогда скандал раздуется не только из-за вандализма, а потому что мы проявим наглое лицемерие. Нес не просто осудят! Нас уничтожат морально!
Он задумчиво замычал.
— Артём Леонидович, место ведь не просто закрыли, — продолжал я, не сводя глаз с заросшего двора. — Для нас оно как бомба замедленного действия. Кто эту бомбу установил, м? Местная администрация, которая экономила? Куда дели детей и учителей? Пока мы не получим ответы, любое наше публичное действие – это стрельба по своим. Мы можем совершить фатальную ошибку.
Пауза затянулась. Волохин застучал пальцами по столу.
— Допустим, Жень, ты прав… Что ты предлагаешь?
— Я уже здесь, верно? Верно. Так дайте мне эти выходные, чтобы всё выяснить.
Вздох по ту сторону телефона. Скрип кресла.
— Ладно, Громов, ладно… — он всегда называл меня по фамилии, когда понимал, что я уже вошёл в азарт и планирую прикончить очередного конкурента. Но сейчас он сильно ошибался. Я не ощущаю азарта. У меня желудок спазмом сводит от непонимания того, что здесь произошло на самом деле. — Действуй, даю добро. Но в понедельник к девяти утра мне нужен внятный, чёткий ответ и такой же план. Держи телефон включённым.
— Договорились.
Я опустил телефон и только сейчас заметил, что во время разговора отбивал ритм по учебнику за второй класс сольфеджио. Я открыл его и замер, как вкопанный.
«На добрую память любимому педагогу!»
Рядом валялись высохшие фломастеры и пачка пластилина, ещё запечатанная. Для малышни, наверное, чтобы лепить ноты или что там они лепят на уроках. Чувствую себя мародёром или расхитителем могил. Мне кажется, эта школа сдохла уже до нашего визита. От нищеты, от того, что кому-то в верхах проще было «оптимизировать» и забыть, чем латать крышу или покупать новые карандаши. Разве нет? Мы всего лишь пришли с Волохиным, чтобы забрать землю, а нас, получается, винят в убийстве, которого не было. М-да, здорово. Настоящие виновники давно смылись и даже не вспомнят, как эта дыра называлась.
Я взял пачку нотных тетрадей и присел на подоконник, разглядывая их. Вывалился лист и я, поглядывая на него, смог разобрать отрывок этюда Черни. На полях красовались пометки: «Ритм!», «Легато!».
Хех…
Я помнил такие пометки на распечатанных листах. Тогда мои пальцы ещё были неуклюжими, как сосиски, но я уже научился говорить с музыкой. Она была моим самым честным другом. Облажался – звучит хреново. Сыграл правильно – ласкает слух.