Как неприятно получается…
Я не приехал каяться, а приехал оправдываться за чужое дерьмо? Самое паршивое, что та часть меня, которую я так усиленно стараюсь спрятать, всё ещё помнит наше совместное прошлое, и сейчас она орёт о том, что здесь произошло что-то очень-очень нехорошее и крайне несправедливое.
Скрипнула дверь, и я вмиг поднял голову. Подсвеченная светом с улицы, подобно приведению из старого фильма, стояла Софья, сжимая в одной руке футляр со скрипкой, а в другой пластиковый пакет из закусочной. Запах еды никак не вязался с грязью и запустением вокруг. Мы уставились друг на друга, и я подумал, что в её глазах выгляжу как псих, который шарится по заброшкам. Нормальный человек давно развернулся бы и ушёл, а я зачем-то остался, капаюсь в ящиках, в столах.
— Я не понимаю, Софья, — признался я, не сводя с неё глаз. — Что здесь произошло?
Она поставила пакет на пол и опустила рядом футляр. Её взгляд скользнул по стенам, по старым стульям, по роялю, дремлющему под толстым слоем пыли. Подумать только, я чувствую себя виноватым, хотя ещё не понял, в чём. Её глаза остановились на своих собственных руках. Она прикусила губу, и я увидел, что она колеблется, о чём-то серьёзно раздумывая.
— Я хочу спросить… — она подняла глаза на меня, подошла ближе, глубоко вздохнула и решительно протянула ко мне растопыренные ладошки. — Вам нравятся мои пальцы?
Да, чёрт возьми, они совершенны! Но зачем этот вопрос снова?
— Нравятся.
— Нравятся… — повторила она и отдёрнула руки, как ошпаренная. — Нравятся…
Она стала ходить по комнате, разглядывая мебель, а после обогнула рояль и опустилась на колени рядом с отходящими от стены батареями. Её изящные пальчики принялись отдирать белый слой, следом штукатурку со стены, а после стали ворошить валяющийся рядом мусор, прежде чем снова приняться яростно драпать батарею. Скрежет ногтей резанул уши и я поморщился.
— Софья… — она сильнее царапнула ногтями. Я зашипел. — Перестань, пожалуйста!
Она замерла. Обернулась.
— Ты можешь по-человечески мне объяснить, без этого перформанса?!
Она молча встала, отряхнула колени, подошла ко мне и вновь протянула свои руки, только теперь испачканные, с мелкими ссадинами:
— А сейчас вам нравятся мои пальцы?
Я вжался спиной в подоконник. Безумие. Хочется схватить её за руки и повести к ближайшему источнику отмывать их, но…
— Да, — сказал я. — Очень нравятся.
Потому что это была правда. Её руки всё равно прекрасны, даже в грязи.
— Тогда послушайте, пожалуйста. Я хочу поговорить с вами на другом языке, — она подбежала к своему футляру, вытерла ладони о джинсы, достала скрипку и выбежала в центр комнаты. — Только слушайте внимательно, я не стану повторяться дважды.
Она закрыла глаза и меня ударило с первых нот.
Романс Чайковского.
Тот самый, что я слышал на отчётном концерте.
Это была она. Та девочка.
Хочется подойти, но я стою, как парализованный. Это не просто совпадение, да, Софья? Это моя вина? То, что я сейчас вижу вокруг себя – сделал я?
Когда последняя нота растаяла, она открыла глаза.
Мы молчали.
Мне не нужно было спрашивать:
«Это была ты?».
Ей не нужно было отвечать:
«Теперь ты понял?»
Да. Мы стояли в развалинах её прошлого.
Внутри всё холодеет.
Я часть разрушения?
Она медленно опустила смычок, убрала скрипку в футляр с такой бережностью, будто хоронила самое дорогое на свете.
— Вот теперь-то я и передумала вас целовать, — прошептала она и подняла на меня глаза. — Опоздали вы, Евгений.
От её «вы» и полного имени меня будто ошпарило кипятком. Мы были близки… мы стали близки! Уж точно ближе, чем должны были.
— Мы же на «ты», — сказал я, хмурясь. Какое-то дикое отчаяние подкатило к горлу.
— В тот вечер, стоя на сцене, я не просто играла, — ответила она, игнорируя мой упрёк. — Это было прощальное выступление. Мы уже знали, что филиал умрёт. — Она подошла к роялю, провела по его крышке, с печалью потёрла пальцами, растирая пылинки. — Я слышала ваши слова после концерта. Вы стояли в коридоре и говорили кому-то, что игра была ужасной, что как можно было вообще такими клешнями браться за инструмент…