Да, было такое. Я пришёл на концерт не только для того, чтобы посидеть с Катюшей и поддержать её запал, но и потому что музыка всё ещё сжигала самого меня. Я обожал пианино. Абсолютный слух – дар, который мать называла блажью. Я часами сидел за инструментом, импровизировал, сочинял. Мечтал поступить в музыкальное училище, потом в консерваторию, как Софья, и стать пианистом.
Я был талантом, чёрт возьми!
Учителя хвалили, приговаривая: «Мальчик, тебя ждёт великое будущее». И я видел его! Видел концерты, аплодисменты, видел, как я играю на сцене. Но у судьбы на меня оказались другие планы. Мать забрала моё будущее. Обида гложет до сих пор. Иногда я ловлю себя на том, что ненавижу её не столько за попойки, сколько за уничтоженную мечту.
Тогда, в коридоре, разговаривая с одним из родителей, я так и сказал: «Её пальцы двигались неуклюже, как клешни. Сплошные диссонансы! Как она вообще закончила училище? Бездарность!»
Я сказал это от злости, от своей собственной боли. Я имел право критиковать. Я знал, что такое настоящая музыка, и чувствовал каждый фальшивый аккорд, как личное оскорбление. Самовлюблённый кретин? Возможно. Но я был прав. И эта обида... она всё еще жжёт.
Как же больно вспоминать.
Софья выжидающе смотрела в мои глаза. Что сказать? Извиниться? Объяснить?
— Я говорил не о тебе, глупышка. Ты играла превосходно. А вот пианистка твоя отыграла дерьмово.
— Дерьмово?.. — ещё тише, чем раньше, переспросила она, и я услышал в её голосе предвестник плача. — А вы знаете, почему та женщина так играла? Почему её пальцы, как вы сказали, были «клешнями»? Её зовут Надежда Петровна. И у неё артрит. Её руки опухали и болели так, что она ночами не спала! Она хотела уйти, умоляла найти замену! Но кто поедет в такую глушь? Кто за копейки будет учить деревенских детей? Она осталась. Осталась ради них и ради меня, потому что я была её лучшей ученицей, и она не могла меня подвести! Она играла через боль, а вы… Вы пришли и сказали, что её золотые руки, что её боль – это клешни!
Я всё ждал, когда Софья заплачет, но она стойко держалась. Стояла, смотрела на меня, а я видел в ней отражение того самого молодого идиота, которым был. Ублюдка, который разбил сердце девочки, уничтожил мир двух женщин и кучки детей, поставив подпись в нужной графе.
— Я не знал, что происходит в филиале на самом деле, — браво, Жень, лучший ответ. — Мне сказали, помещение будет нормальным. Я…
— …сделал свою работу, — закончила за меня Софья. — И уехал. Если бы вы знали, как они ждали, что кто-то приедет и спасёт нас... И вот, надо же, вы приехали.
Она сделала маленький шаг вперёд, потом ещё один, увереннее. Теперь мы стояли очень близко друг к другу, буквально на расстоянии вытянутой руки. Мне хотелось обхватить её лицо руками, и говорить, что: «нет-нет! Всё не так! Всё совсем не так!».
Её запачканная ладонь потянулась к моей щеке, и я закрыл глаза, замирая от предвкушения.
Я сглотнул.
Почему это так трогает?
— Знаете, — вполголоса заговорила она и я открыл глаза, млея от касания её руки. — Я пребывала в смешанных чувствах, когда увидела вас в галерее. Так уж вышло, что когда-то я запала на одного взрослого дядю. Красивого, уверенного, из большого города. Такое иногда случается… Он тогда приехал, сказал, что поможет филиалу, что музыка будет жить, и дети тогда смотрели на него, как на бога. Маргарита Павловна ему поверила, открыла документы, рассказала о проблемах.
Она убрала руку.
— А этот дядя уничтожил музыку и выкинул свои обещания на ветер.
У меня кровь застыла в жилах.
— А потом он снова появился. Говорил о картинах, о желаниях. Я не знала, что мне делать. Ненавидеть? Бояться? Надеяться, что в этот раз всё будет иначе?
Это был я. Тот дядя. Тот самовлюблённый кретин.
Я отлично помню деловые встречи в кабинете отдела образования, которые изрядно меня истаскали, помню слова о неэффективности содержания удалённых объектов, и мои собственные: «Мы можем выкупить долги и снять с муниципалитета бремя. Гарантируем, что педагоги и учащиеся будут переведены в адекватные условия».
Мне показали бумаги. Я их подписал. Что будет дальше – меня совершенно не интересовало, какой прок? Я сделал своё дело. Да, Софья, я сделал свою работу. И да, я помню ту женщину, которая показывала мне классы, рассказывая об учениках. Я кивал ей, делал деловой вид, думая о предстоящем отчёте Артёму Леонидовичу. Слова «переезд» и «оптимизация» ничего для меня не значили, потому что я не догадывался, что они представляют из себя на самом деле. То есть, я понимаю, что в моём деле это почти стопроцентная грязь, но, клянусь, я не рассчитывал, что в делах, где замешаны дети, подобному есть место быть.