— Вы называете её директором, но это не так, — Софья печально улыбнулась. — Маргарита Павловна была заведующей филиалом и учительницей. Но для нас, для всех детей, она была директором. Мамой. Той, которая всё может. Она и Надежда Петровна были душой этого филиала. Всё делали сами! Белили стены к началу года, красили подоконники, собирали деньги с родителей на уголь для печки. И сами же её топили. А когда крыша потекла, Маргарита Павловна упросила местных мужиков помочь, а Надежда Петровна обед им готовила, пока они чинили. Но зачем я рассказываю вам об этом?..
Она взяла свой футляр и подняла пакет, разочарованно хмыкая себе под нос. Больше походило на всхлипывания. Я всё ещё ждал, когда Софья заплачет.
Не-а.
— Удачного репортажа, Евгений, — бросила она через плечо и пошла к выходу.
Я не мог её отпустить.
— Подожди! — хрипло бросил ей вслед.
Она остановилась, не оборачиваясь:
— Что?
Я сделал шаг вперёд, но будто упёрся в стену. Подойти ближе значило осквернить всё, что она сказала.
— Я хочу извиниться перед Маргаритой Павловной.
— Извиниться?
— Да.
— Ну… пошли. Я отведу тебя к ней.
Мы шли молча. Я плёлся за ней, как пёс на поводке, упираясь глазами в землю. Представлял старушку в халате, чай с вареньем, неловкие слова извинений. Мне было даже слегка не по себе. Стыдно.
Тропинка повела в горку, между деревьев стали мелькать оградки. Я замедлил шаг. Сердце вдруг стукнуло раз, другой, забилось чаще. Я остановился, упёр руки в боки.
— Бля-я-ять… — вырвалось само. Гранит, цветы… Нет. Не могло этого быть. Не должно было!
— Идёшь? — я открыл глаза. Софья выжидающе остановилась впереди. — Ты же хотел извиниться?
Её спокойный голос добил меня окончательно.
Она привела меня к ухоженной могилке. Я поднял глаза на фотографию и меня накрыло. Да, та самая женщина.
Софья поправила цветы в жестяной вазочке и прошептала:
— Здравствуй, мама. К тебе гость.
Блять.
Пиздец.
Мама!
У меня в голове ни одной нормальной мысли! Мат за матом! Мат за матом!
Господи!
Мне будто в солнечное сплетение с кулака врезали!
— Она… — я прокашлялся. — От чего?
Софья не смотрела на меня. Её пленила женщина, лик которой навсегда застыл в граните.
— Двусторонняя пневмония.
Пауза. Поднялся ветерок.
— Перешла в отёк лёгких, — продолжила Софья. — А потом не выдержало сердце.
Она повернула ко мне лицо. Глаза по-прежнему оставались сухими.
— Проще говоря, она умерла от холода. Она мёрзла, постоянно простужалась, кашляла до рвоты. А потом просто не смогла дышать.
Я молчал. Мне нечего было сказать. Я… убийца? Убийца с дипломом менеджера? Мой взгляд вжался в буквы на могильной плите, пытаясь собрать из них хоть какую-то фразу. Любую! Хотя бы «простите». Да вот только подать голос было бы чудовищной наглостью. Какое я имел право просить прощения у мёртвой женщины, которую заморозил заживо своими подписями?
— Ну, давайте, — тихо сказала Софья. — Толкайте речь. Вы же хотели. Скажите ей всё, что приготовили.
Я открыл рот. Сухие губы слиплись. Что я мог сказать?
«Маргарита Павловна, я очень сожалею о причинённых неудобствах. Наши условия оказались для вас неприемлемыми»?
Я только-только открыл рот, как зазвонил телефон, разрывая кладбищенское умиротворение. Я вздрогнул и судорожно полез в карман. Звонила Катюша. Про существование окружающего мира я вмиг позабыл.
— Прости, — пробормотал я в сторону Софьи, не глядя на неё, и принял вызов. — Что там, Катюш?
— Жень! Жень! Слышишь меня, Жень? — её голос был звонким, счастливым, будто она до сих пор не могла отдышаться. — Я заняла второе! Слышишь? Второе место! Из четырнадцати!
Широкая улыбка озарила моё лицо.
— Блин, это же здорово! Я… я так рад! Поздравляю, родная!
— Там была одна девочка из Питера, у неё техника… короче, не важно! Я довольна!
— Ты должна быть довольна, ты молодец, — говорил я, и голос сам собой становился мягче, теплее. Я отвернулся от могилы, от Софьи, сделал несколько шагов в сторону. — Слушай, я тут не очень далеко от дома. Если хочешь, как только ты вернёшься, могу приехать. Отпразднуем как следует. Накормлю твоим любимым мороженым, с орехами. А вообще весь холодильник тебе завалю!