Я представил, как тюль, сползая вниз по бёдрам, обнажает бархатную кожу; как светлые волосы рассыпаются по подушке, когда я нависаю над ней; как она цепляется за мои пальцы, пока я провожу ими по её шее. Мой член болезненно отзывается на мысль о том, как она подаётся навстречу, обхватывая меня ногами и выгибаясь под моими ладонями. Я бы входил в неё мучительно медленно, чтобы почувствовать, как она раскрывается для меня, как сбивается её дыхание, как раскрасневшиеся от поцелуев губы приоткрываются шире, выпуская прерывистый стон.
Я бы стал брать её жёстче, стал бы впиваться пальцами в её сладкие бёдра, лишь бы эта неземная чистота стала моей – приземлённой, горячей, стонущей под моим телом.
Нет ничего, что нельзя взять и сделать своим.
— Вам нравится эта картина?
Тоненький голос, лишённый фальшивого кокетства, раздался совсем близко, сзади, почти что у моего плеча.
Мой взгляд оставался прикован к холсту, к той точке, где тюль едва скрывал самое сокровенное.
— Нравится? — мой вопрос прозвучал низко, тем тембром, который так часто заставляет женщин краснеть или улыбаться. — Она божественна. Смотришь – и хочется одновременно преклонить колени… и совершить кощунство.
— А какое кощунство вы совершили бы?
Я усмехнулся про себя и уголки губ сами собой поднялись в хищной улыбке, которую я так хорошо отточил за годы общения. Раз спрашивает - почему не ответить?
— Я бы начал с губ, — сказал я, не отрывая взгляда от картины, но видя уже не холст, а её - дрожащего ангела в моих руках. — Целовал бы так жадно, чтобы она забыла, как дышать. Ворвался бы языком в её рот, и не отпускал бы, пока она не начала бы стонать мне в губы, впиваясь пальцами в мои плечи.
Я сделал паузу, стараясь вернуть себе самоконтроль. Брюки становились теснее.
— Я бы ласкал её тело, пока она извивалась и видела, как я смотрю на неё снизу вверх, как глотаю слюну от одного вида на её грудь, соски которых я тут же взял бы в рот, посасывая и прикусывая их до тех пор, пока она не стала бы просить меня о большем.
Я вдохнул глубже. Член уже полностью напрягся, требуя её.
— А потом… потом я раздвинул бы её колени и прильнул языком к её клитору, сгорая негой и тоской по её телу. Я бы наслаждался дрожью её бёдер, когда она пыталась бы сжать ноги.
— Вы бы позволили?..
— Нет, конечно, нет. Я бы крепко держал их, пока она не начала бы выгибаться и толкаться мне навстречу. Без преуменьшения, я бы получил огромное удовольствие, если бы именно эта девушка кончила мне в рот.
И только закончив свою грязную тираду я повернулся к ней.
Все сказанные слова застряли в горле.
Передо мной стояла она.
Она.
Девушка с картины.
Те же пшеничные волосы, собранные сейчас в косу. Те же огромные светлые глаза, только теперь они смотрели прямо на меня, без тени ужаса или соблазна. Тот же острый подбородок, те самые губы, о которых я только что говорил такие вещи. На ней было простое тёмное платье, без единого украшения, и от этого она казалась ещё более хрупкой, ещё более возвышенной, словно сошла с картины и забыла переодеться.
Вот же влип.
Смотрит на меня так, будто бы я не тот мужчина, который только что наговорил откровенную похоть. Жар ударил в лицо, в шею, в грудь - не от стыда даже, а от полного, абсолютного краха контроля. Я только что в подробностях расписывал ей - ей! - как буду брать её тело, как буду разрушать её чистоту! И она слышала каждую мою прихоть.
— А потом? — тихо повторила она, не моргнув.
Я открыл рот.
Ничего.
Только пустота внутри и оглушительный стук сердца, выбивающий одну-единственную мысль:
«И что, чёрт возьми, я сейчас делаю?»
Я моргнул - раз, другой, - и мир, наконец, перефокусировался. Блики от люстр, вся непонятная мне на стенах мазня (кроме одной картины), и рокот голосов отступили. Я увидел её лицо по-настоящему.
Слово «красивая» здесь неуместно, убого, смешно. Так же глупо было бы назвать утренний рассвет «светлым» или весенний лес после дождя «зелёным». Но главное - глаза. На холсте они были светлым пятном, абстракцией. Вживую же в них открывалась бездна, видящая мою холёность, мою выверенную позу, мою только что вываленную на язык пошлость. И всё же мне казалось, что они проникают в недра души, в которые я сам давно не заглядываю.
Боже правый.