— Я из того детдома. Родителей никогда не знала. С благословения местного батюшки, отца Алексея, Маргарита Павловна пришла к нам, чтобы взять несколько детей на музыкальные уроки.
Софья отпила чаю. В мою глотку ничего не лезло.
— Маргарита Павловна пришла с бубенцами, дудочкой, и усадила нас в кружок в конторе леспромхоза. На следующей неделе она принесла мне скрипку-восьмушку. Где раздобыла – не знаю, но, наверное, последние деньги отдала.
— Она тебя удочерила?
— Да. Сначала стала забирать на выходные, потом на каникулы, оформляла гостевой режим. Она много времени проводила со мной за занятиями, и моя подготовка была отменной. А потом пришли вы, и контору отобрали под ваши застройки. Нам же выдали это… — она махнула рукой в сторону окна, намекая на филиал. — Педагоги разбежались. Остались только моя мама да Надежда Петровна.
— Софья…
— Она боролась, — продолжала она, не слушая меня. — Писала письма, ходила по инстанциям, топила эти проклятые печки сама. Врачи сказали, её организм был истощён.
Меж нами повисла тишина. Я смотрел на свои руки, думая о бумагах, которые они подписывали; о том, как они считали прибыль; о том, как сжигали дорогущую картину, зная, что за всё можно откупиться. Но сейчас…
— Я не знал. Мне сказали, будет альтернативное помещение. То есть, цивилизованное.
— После смерти мамы филиал закрыли. Детей разобрали по другим школам, кому повезло. Я осталась одна. Со скрипкой, и с мыслью, что должна закончить консерваторию. Должна играть так, чтобы она могла мной гордиться. Чтобы её борьба была ненапрасной. Вот и вся история. Вы пришли в мою жизнь дважды. Сначала – чтобы забрать самое дорогое, а теперь… я даже не знаю, зачем.
— Что я могу сделать? Скажи! Что угодно!
— Ничего, — она покачала головой. — Может быть, в следующий раз, прежде чем подписывать бумаги, вы вспомните этот дом, эту кухню, девочку из детдома, которая благодаря одной женщине перестала быть никем, и которую вы одним росчерком снова сделали сиротой? Этого будет достаточно.
Я оказался сражён, потому что Софья не хотела ни денег, ни мести. Она хотела, чтобы я помнил, и я вдруг понял, что для меня это и есть самое страшное наказание из всех возможных. От денег можно откупиться, от мести – защититься, а вот против памяти лекарства нет. Она останется со мной навсегда. Вот эта кухня в забытом посёлке. Вот этот вкус дешёвого чая. И лицо вот этой девушки, которая почему-то смотрит на меня с пониманием, слушая пустые оправдания.
Она обрекла меня на память.
Я не мог больше сидеть. Даже дышать в этой маленькой, уютной кухне стало невыносимо. Сорвался с места и выпалил, не глядя на Софью:
— Мне надо идти.
— Почему? — высоким голоском, лишённого укора, спросила она.
— Почему?! — я фыркнул, прошёл мимо стола, в прихожую, к своим кроссовкам. — Потому что сидеть здесь, с тобой, пить твой чай, дышать одним воздухом – это аморально!
Я наклонился, чтобы обуться. Сраные шнурки не слушались пальцев.
— Вся моя работа, Софья, – это строить красивые замки из дерьма, — я почти перешёл на крик, говоря в пространство между полом и её ногами. — Я покупаю, надавливаю, и подписываю! Я никогда, не остаюсь смотреть на последствия своих решений, слышишь?! — я взглянул на неё исподлобья, завязывая узел. — Ни-ког-да. Я не хочу видеть трещины на стенах, не хочу видеть, как замерзают люди. И сейчас я не вижу слёз девочки, у которой отнял единственного человека, и меня это ранит! Неужели тебе не больно?! Как ты можешь продолжать вести со мной разговор?!
Я выпрямился. Сердце сходило с ума. Из меня выливался неконтролируемый поток слов:
— Я был готов ко всему! К судебным искам, к грязным статьям, к подставным поджогам от Новикова! Ко всему, кроме этого. Кроме того, чтобы увидеть сломанные судьбы! Моя сестра выросла без отца, с матерью-алкоголичкой, и я был вынужден пробиваться наверх с надеждой, что спасу их, создам такой мир, где им не придётся голодать и бояться. А сам провернул всё то же самое с другими! Отнял у таких же Кать тепло, надежду и матерей! Хуже всего мне сейчас от того, что я не знал, что добровольно разрыл вам могилы! Извини, – я развёл руками. – Мне жаль!
Я развернулся к дверям, потянулся к ручке, как вдруг Софья ухватила меня под локоть:
— Постой!
Я вырвал руку, оборачиваясь, и рявкнул на неё:
— Какой нахрен «постой», Софья?! Чего ты от меня хочешь?! Почему ты вообще со мной разговариваешь? Почему не плюнула в лицо? Я тебе жизнь сломал!