Она стояла, опустив глазки к полу и теребила свои же пальцы.
— Потому что это всё, что я хотела от тебя услышать.
Я замер.
— Что?
— Я не ждала извинений, денег или красивых жестов для камер. Я ждала, что кто-нибудь из вас наконец увидит и поймёт, что вы натворили, — она робко шагнула ко мне и вновь взяла за руку. — Ты первый, кто не стал оправдываться, и то, что ты понимаешь последствия – многое значит для меня. Ещё не всё потеряно. Или хотя бы не для всех.
Я стоял, как вкопанный, а её пальцы сильнее сжимали мою руку, прося задержаться. Сердце, которое только что колотилось от ярости, замедлилось от её близости, от глаз, полных боли, которые теперь смотрели на меня с… прощением? Надеждой?
— Софья, — прошептал я, не в силах отвести взгляд. — Вы меня морально уничтожили сегодня, заставили взглянуть в бездну. Теперь эта бездна смотрит на меня, и мне очень дурно. К своему огромному сожалению, я вдруг понял, что совершенно не заслуживаю ни вашего сердца, ни вашей милостыни.
— Мы же на «ты»... — тихо напомнила она мои же слова. — Ты заслуживаешь, потому что не побоялся взглянуть. Заслуживаешь, потому что у тебя болит.
Я не знаю, кто из нас потянулся первым – быть может, я, в желании почувствовать её тепло ближе, или она, чтобы подтвердить свои слова близостью. Но её ладонь скользит вверх по моей руке, к плечу, а моя - к её талии, желая удержать единство в вихре мимолётных чувств, которые так часто обманывают нас. Наши лица сближаются, и я ощущаю тепло её губ прежде, чем они касаются моих.
Господи…
Её губы кажутся мне самыми нежными и желанными из тех, что я знаю. Целуя других женщин, я осознавал, что завтра наша нежность превратится в привычку, а послезавтра – в скуку, но не с Софьей – или так мне кажется в этот самый миг? Её губы дрожат от неуверенности, от волнения, а я думаю о её душе, о такой уязвимой, о том, как она пережила мою жестокость и вместо того, чтобы сломаться, расцвела в моменте мнимого прощения.
Я не хочу вторгаться в её рот языком. Мне так нравится, что наши губы едва соприкасаются! Нравится, что мне хочется быть нежным рядом с ней.
Вкус её губ пьянит, разжигая в груди тепло, словно я отогреваюсь после долгого погружения в холод, и я схожу с ума от того, как она осторожно втягивает мою нижнюю губу, заставляя меня забыть обо всём, кроме неё. Но сколько таких мгновений я уже пережил? Много, очень много, и всё же с Софьей я растворяюсь, отрываясь лишь на миг, чтобы вдохнуть, и снова слиться воедино, – и в то же время презираю себя за слабость, зная, что Софья обречена угаснуть в холоде разочарования, если я немедленно всё не исправлю.
— Теперь можешь уходить, если хочешь, — прошептала она в мои губы, прерывая поцелуй.
Хотелось остаться. Жуть как хотелось остаться! Но я не смел.
Ничего ей не сказал. Погладил щеку, стиснул челюсти и рванул на улицу.
Что делать? Куда идти? Кто я теперь, после всего, что вскрылось? Мои губы запечатлели тепло её прощения, а душа разорвалась в клочья от человеческой правды. Впервые за столько лет меня торкнуло сильнее, чем от удара конкурентов.
Я шёл, не разбирая дороги, просто брёл вперёд, даже не оглядываясь по сторонам. Мыслей не было, заварилась сплошная каша из смешанных чувств.
Исправить. Надо всё исправить! Для Софьи, для той женщины в могиле, для той земли, которую я загадил своими приоритетами, в конце концов, для себя самого. Я же не сволочь. У меня тоже, может, есть сердце. У меня тоже может болеть.
А что, если купить землю, построить новое здание, снова закидать деньгами? Да, Волохин будет доволен, но это будет самый циничный откуп, который только можно представить. Я не хочу откупаться, я хочу искупить свою вину! Вернуть всё назад… Но как вернуть мёртвую женщину? Как вернуть Софье дни, которые она провела в страхе потерять последнее? Как вернуть детям их мечты?
Я не знаю. От бессилия хочется заорать.
Стоп.
Останавливаюсь посреди пустой дороги, задираю голову к грузному небу и ору во всю глотку.
Ну и дерьмо…
Опускаю голову.
Ну и дерьмо…
Одна створка кладбищенских ворот висит на честном слове. Калитка рядом давно сорвана с петель и лежит в бурьяне. Перешагиваю через неё, как через порог чужого дома, где мне не рады. В сухих стеблях шуршит ветер, а за старыми берёзами скрипит несмазанная калитка соседнего участка. Возможно, мне просто кажется. Повсюду трава выше моей щиколотки, местами по колено и жёлто-коричневая от солнца. Торчат деревянные кресты. Многие покосились, как пьяные старики после поминок. Новых могил мало, и они выделяются яркими венками из искусственных цветов и свежими пластмассовыми лампадками. Остальные просто зарастают. Памятники тонут в крапиве и репейнике, а ограды из прутка проржавели до дыр. Некоторые вообще разобраны на металл. Видать, кому-то очень понадобились прутья. Над одной могилой стоит кривая сирень, которую, наверное, сажали ещё при жизни. Теперь же она выше всех крестов.