Иду медленно и тихо, как вор. Не хочу потревожить спящих.
Вот и могила Маргариты Павловны.
Останавливаюсь.
Хотелось бы упасть на колени, закопаться лицом в холодную землю и выть, как собака, но я стою столбом, нервно потирая ладошки о свои бёдра, будто она сейчас восстанет и начнёт меня отчитывать.
Зачем я припёрся? Просить прощения у мёртвой? Она и слышать-то меня не хочет. Ей уже всё равно. А мне вот – нет. Мне теперь будет больно каждый раз, когда я вспомню её лицо на фотографии, когда представлю глаза Софьи в тот день, когда она поняла, кто я и какой на самом деле, и когда услышу запах её волос, который так дурманил в наш первый и, получается, последний поцелуй.
Я опускаюсь на корточки. Трава шуршит под ногами. Пыль поднимается мелким облачком.
— Простите меня, — шепчу я. — Я не знаю, слышите ли вы. Верю ли я в это… неважно. Я пришёл сказать вам то, что должен был сказать очень давно.
Я замолчал. Ветер зашелестел кустарниками.
— Я – тот самый «молодой человек из инвестиционной компании». Тот, кто всё разрушил. Кто пришёл к вам с деловым видом и пустыми обещаниями. Я думал только о том, какую прибыль принесёт ваш участок. Смотрел на вас и на детей, а в итоге ничего не увидел. Меня ослепила жажда лучшей жизни.
Глаза слегка намокли. Моргать надо чаще...
— Маргарита Павловна… — опускаю голову перед ней, как виноватый ученик. — Мне очень жаль. Жаль, что мои слова сейчас ничего не стоят, жаль, что я опоздал. Я забрал ваш дом, убил ваше дело, отнял у вас силы и в итоге – жизнь.
Потираю ладоней лицо. Дышать тяжело. Шепчу:
— Я не знаю, как всё исправить. Не знаю, можно ли вообще что-то исправить. Но я обещаю вам. Клянусь. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть сюда музыку. Я найду способ. Вырою возможность из-под земли, если понадобится. Я верну сюда всё, что у вас отняли, верну надежду.
Я замолчал, прислушиваясь к тишине. Мне казалось, я должен был почувствовать облегчение, но нет. Была страшная тяжесть ответственности, которую я только что взвалил на себя.
— Я позабочусь о Софье, — добавил я тише. — Конечно же, вас я ей не заменю, но в обиду уж точно не дам. Таков мой долг перед вами.
Я постоял на коленях ещё минуту, потом тяжело поднялся. Ноги затекли, в голове шумело. В последний миг, прежде чем уйти, обернулся и сказал:
— Спасибо за то, что вырастили её такой. И за то, что показали мне, кем я стал. Прощайте.
***
Тётя Таня сидела на перевёрнутом ящике у порога закусочной и курила. Завидев меня, её любопытное лицо с прищуром переменилось, превратившись в хмурое и серьёзное. Она швырнула окурок, втоптала его в грязь и вскочила с ящика, преграждая мне путь.
— Ты чё это тут один шляешься? — спросила она, скрещивая на груди руки. — Софку где оставил?
Я остановился в паре шагов и устало объявил:
— Мы не вместе, Татьяна Петровна. Я и правда тут по работе. Всё, как она говорила.
Она вновь прищурилась, изучая моё лицо.
— А рожа кислая, будто лимона пожевал. Что случилось-то? Обидел чем Софку?
Я достал свою пачку, выбил сигарету, закурил. Дым немного прояснил мысли.
— Обидел, — хрипло сказал я, поглядывая в даль на маленькие домики. — Вы знали Маргариту Павловну? Ту, что… заведующей в музыкальном филиале была?
Тётя Таня насторожилась:
— Ритку?.. Конечно, знала. Святой человек для всего посёлка, царство ей небесное. А тебе-то что до неё?
Я сделал глубокую затяжку. Помимо табака тлело моё сердце.
— Это я, — выдохнул я вместе с дымом. — Я тот человек, из-за которого нормальное помещение закрыли, и под покровительством которого музыкалку вынудили переехать в ту развалюху.
Тётя Таня по-старушечьи ахнула. Отшатнулась от меня, прижала руку к своей груди, будто вот-вот словит сердечный приступ, и тяжело опустилась обратно на ящик.
— Господи… — прошептала она, качая головой и не глядя на меня. — Так это ты… Женька Громов?