Моё имя в её устах прозвучало так по-домашнему, что я вздрогнул.
— Вы знаете мою фамилию?
Она подняла на меня глаза.
— Как не знать-то… Она же про тебя говорила! Всё ждала. Рассказывала нам, бывало, за стойкой: «Приедет Женечка, всё исправит. Он же не может иначе. Он же нашинский, он поймёт».
Я замер с сигаретой на полпути ко рту. Мозг отказался понимать.
— Что? Какой «нашинский»? Она меня знала?
— Да как же не знать… Громов, молодая звезда, пианист. Она на твоих концертах бывала, когда в город выбиралась. Говорила: «У нашего Женьки такой талант! Видно, парень через многое прошёл, так музыку чувствует!». А когда ты уже большим приехал с теми бумагами, она сначала не поверила, что это ты. Потом признала. И всё твердила: «Не может Женька Громов, который Шопена так играл, сознательно нас похоронить! Он, наверное, не в курсе, как тут на самом деле. Разберётся и вернётся, вот увидите, он вернётся!».
У меня подкосились ноги. Я прислонился к стене закусочной, чтобы не упасть. Всё было гораздо, в тысячу раз хуже, чем я думал.
Лучше бы она верила в абстрактного «инвестора»! До чего же сердце больно стучит. Маргарита Павловна верила в меня, в Женьку Громова, в парня, который играл на пианино, мечтая выбраться из грязи. И, конечно же, в её голове эти два человека – юный пианист и холодный управленец – не могли быть одним и тем же. Она ждала, что первый победит второго.
Увы.
— Она ждала?.. — переспросил я, не сводя глаз с камня на другой стороне дороги.
— Ждала до конца, — вполголоса подтвердила тётя Таня. — А потом силы кончились.
Я закрыл глаза. Я предал мальчишку, которым однажды был, и на которого кто-то ещё надеялся.
— Что же мне теперь делать, Татьяна Петровна? — не стыдясь своей беспомощности спросил я. Мне нужен был хоть какой-то совет. Я совсем растерялся. Давно не чувствовал себя таким разбитым. — Как мне всё исправить?..
— А ты действительно хочешь исправить? Или просто совесть гложет, вот и пришёл выговориться?
— Действительно хочу, но ещё не могу понять, как. Хочу вернуть сюда то, что отнял.
Она вздохнула, поднимаясь с ящика:
— Головой думай, Женька. Коль познал, как ломать – так и строить, будь добр, научись. Построй по-честному, для тех людей, для Софьи, для тех деток, что сейчас по подвалам без дела шляются. Начни с того, чтобы понять – на тебя надеялись и тебе верили. Не опозорь эту веру во второй раз. И так, к слову, ты вообще-то Софке нравишься.
Она упёрлась ладонями в бёдра и потянулась, сморщившись. Её косточки звонко хрустнули, она размяла шею, а потом закопошилась в кармане своего халата:
— Если ждёшь автобуса, то зря, — она закрыла закусочную на ключ. — Суббота. Последний уже ушёл. Такси сюда не суются, даже за твои деньги. Дорога говно, да и кто поедет? Разве что велик у кого стырить. У Генки из «Продуктов», может, ржавый стоит.
Шмыгнув носом, она махнула на меня рукой:
— Спокойной ночи, Женька. Повезло тебе, что не осенью приехал.
***
Я сидел под фонарём, поглядывал на кружащую толпу мошкары, и чувствовал себя так дерьмово, как никогда. Мне не было так плохо после первых провалов на работе, не было так больно после неудачных драк, не было так тревожно после криков Волохина, который грохал мои отчёты об стол.
Я будто бы пробил второе дно.
Автобуса нет. Машины нет. Телефон… телефон есть. Можно позвонить, вызвать вертолёт, блять, если захотеть. Можно вернуться в свою квартиру, принять душ, и всё забыть. Сделать вид, что сегодняшнего дня никогда не существовало.
Я зажмурился. Образ Софьи, целующей меня в прихожей, сдавил грудную клетку.
Они все ждали Женечку Громова.
Так, тряпка, соберись. Сколько можно ныть? Давай, думай своей башкой, вари котелком!
Муниципальная развалюха. Что с ней делать? Нихрена с ней не сделаешь, пока она муниципальная. Надо вывести. Как? Через фонд. Да, создать фонд! Именной. Фонд Маргариты Павловны. Она заслужила. «ВолХолдинг» может выступить учредителем. Артём Леонидович… Бляха, как ему впарить свою идею?
А что, если я скажу ему правду? Например, что это инвестиция в репутацию и наш единственный способ отмыться? Думаю, он купится, он же прагматик.
Допустим, фонд предлагает муниципалитету сделку. Мы всё строим за свой счёт. Они дают землю в аренду на сорок девять лет, и остаются в шоколаде. Надо только найти того самого чиновника, которого я тогда прижал, и предложить ему… карьерную возможность. Он подписывает соглашение и становится героем, спасшим очаг культуры.