Она привела меня в свой тёплый дом, накормила гречкой с котлетами, дала чистое полотенце и разложила диван. Я спал под тяжёлым одеялом, впервые со смерти отца ощутив себя в полной безопасности.
Тот вечер спас меня. По крайней мере, дал сил продержаться ещё немного.
У Софьи на кухне пахло жареным луком и мясом. Видимо, пока я сидел на ящике, она готовила, хотя затарилась салатами тёти Тани. На плите на маленьком огне доваривались макароны, в сковородке остывали котлеты.
Котлеты…
Иронично.
Она переложила их на тарелку, поставила её передо мной и велела есть. Я чувствовал себя не взрослым мужчиной, а тем самым парнем, которого недолюбили. Потом мне расстелили диван… история повторяется.
Этот день меня размазал, как муху по стене. Слишком много дерьма за одни сутки.
Я взглянул на часы.
Катя должна приехать в четыре. Скорее всего, она уснёт ещё в поезде, учительница разбудит её уже на станции, их встретят, отвезут Катю домой. Она будет слишком сонной, чтобы звонить мне. Наберёт утром, как только выспится. Мне надо успеть приехать к ней до этого момента. Уехать отсюда, вернуться в свою жизнь и сделать вид, что…
Что? Что ничего не произошло?
Уже не получится.
Я лёг на диван, уставился в потолок. Думал о сестре. О том, как она играет на скрипке, и о том, что я, спасая её будущее, украл будущее у таких же, как она.
Потом услышал тихий топоток. Софья застыла в дверном проёме в длинной ночнушке. Я подавил смешок, вырвавшийся против воли. Я фантазирую о пеньюаре, а она в длиннющем ночном платье, что больше неё эдак на пару размеров.
— Не спишь? — прошептала она.
— Нет, — ответил я, пряча улыбку.
Она шмыгнула носом, сделала несколько шагов и… легла рядом. Забралась ко мне под плед и прижалась всем телом.
Я не понял, что происходит, а потом она вдруг заревела навзрыд, обхватила меня руками и уткнулась лицом мне в грудь.
— Софья… — попытался я, но голос пропал.
Я закрыл глаза, сглотнул ком, застрявший в горле. Мне было безумно, невыносимо больно! От её слёз, от того, что я их вызвал. От всего! Я осторожно обнял её в ответ, ощущая, как её слёзы просачиваются сквозь мою футболку и жгут кожу.
— Прости меня, — прошептал я, целуя её в макушку. — Прости, прости, прости!..
Она подняла на меня заплаканное лицо. Её губы дрожали, а она старательно их поджимала, пытаясь остановить плачь.
— Ты правда можешь всё исправить? — пролепетала она сквозь слёзы.
Я кивнул. Не мог говорить.
— Честно?.. Ты не обманешь?..
Я снова кивнул.
— Ты… ты точно никуда больше не исчезнешь? — прозвучало отчаяннее остального. Она выговорила это сквозь прерывистые всхлипы. — Ты не сделаешь вид, что ничего не было?
Я снова, из последних сил, кивнул.
Она обмякла в моих руках и сквозь всхлипы я начал разбирать обрывки фраз:
— Я снова увидела тебя тогда, в училище. Ты привёл Катю на консультацию к Михаилу Петровичу. Она такая маленькая была, со скрипкой в полроста… А ты тогда стоял в дверях, в чёрном свитере… А потом… потом я случайно услышала, как ты играл в пустом классе. Ты играл Баха и совсем не заметил, как я приоткрыла дверь. Я любовалась тобой сквозь маленькую щель, и ты был такой… такой недосягаемый! Для меня особенно. Я была первокурсницей, которую ты в глаза бы не увидел. А сейчас ты здесь. Разве бывает так, чтобы тот, на кого ты смотрел снизу вверх, вдруг упал рядом с тобой и оказался таким же разбитым?..
Её голос сорвался в растерянный шёпот, полный стыда:
— Я не знаю, что с этим делать, Жень… Потому что я тебя… я тебя так давно… так безнадёжно… — Она вдруг умолкла, вытерла остатки слёз ладоней и уставилась на меня своими огромными глазами. — Знаешь, насколько я была одержима тобой?
— Насколько?..
— Я высчитывала дни. Когда Катя ходила к Михаилу Петровичу по субботам в четыре, я специально задерживалась в соседнем классе, чтобы услышать, как ты спросишь её: «Ну как, солнышко?». Я завидовала ей. Страшно завидовала! Она могла взять тебя за руку. А я – нет. Тогда, в шестнадцать, я думала: вот стукнет мне восемнадцать, я стану настоящей артисткой, и тогда он меня заметит! Смешно, да?
Она попыталась улыбнуться.
Я молчал.
По большей части потому, что проводил в голове простые математические расчёты.
Тридцать один минус шестнадцать...
Пятнадцать.
Половина её жизни!
— Софья… — я прокашлялся, приподнимаясь. — Мне сейчас тридцать четыре.