— Я знаю, — быстро ответила она. — Я всё знаю. Помнишь то интервью, где тебя спросили, веришь ли ты в любовь в бизнесе?
— Не очень.
— Ты ответил, что любовь – это когда у тебя есть лишние деньги на цветы и лишнее время на разговоры. И добавил, что у тебя нет ни того, ни другого. Или та статья, где ты комментировал банкротство конкурента? Честность не окупается, так? Я всё читала, злилась на тебя, потому что понимала – ты и правда так мыслишь.
Я хмыкнул.
— Что ещё ты читала?
— Видела ролик с конференции, где тебя спрашивали, в чём секрет успеха. И ты сказал…
—…не верьте никому, кто говорит, что делает это ради людей, — мы проговорили мою фразу одновременно. — Да, было такое.
— Было… И про женщин твоих я тоже знаю. Ты хорошо прячешь их имена и лица, но заголовки-то везде. Ты с Волохиным не разлей вода, а он любит менять партнёрш. Так что да, я знаю, какой ты.
— Не знаешь, — тихо добавил я.
Не знаешь ты, Софья, как на самом деле я могу любить. Не знаешь, как я хочу поверить людям ещё раз. Не знаешь, как я заставляю свою совесть молчать. Не знаешь, как я горжусь собой днём, и ненавижу себя ночью перед сном.
— Мне больно, потому что я хочу верить, что под бронёй из цитат и всех твоих сделок есть человек, который может быть со мной без расчёта на выгоду.
— Так верь, — ответил я, встречаясь с ней взглядом. — В любом случае, твои знания не делают нашу ситуацию нормальной.
— А я и не прошу нормальности! Я прошу, чтобы ты не делал вид, что этого разговора не было. И что меня тоже – не было.
Я прикоснулся пальцем к её влажной щеке, смахнув очередную непослушную слезу.
— Хорошо. Не буду.
Это было всё, что я мог пообещать, и всё, что ей было нужно. Она снова прижалась ко мне, а я смотрел в потолок и думал, что нет ничего страшнее и слаще, чем быть чьей-то запретной мечтой. Особенно когда сам уже давно перестал верить в то, что достоин мечтать о чём-то светлом.
Я гладил её волосы, пытаясь себя оправдать.
Сейчас девятнадцать...
По закону имеет полное право выбрать любого мужчину, которого она хочет. Может расписаться с ним, может уйти из дома, может пить вино в баре, может рожать детей.
Но я смотрю на неё и вижу цепочку: шестнадцать – семнадцать – восемнадцать. Я уже был взрослым мужиком и с большим количеством женщин, пока она училась на первом курсе колледжа. Когда ей стукнуло семнадцать, Вера и Надежда – были именами моих бывших. А вот Любовь что-то запаздывала…
Тридцать четыре минус девятнадцать…
Между нами пропасть, в которую я смотрю и понимаю – на той стороне девочка, рисующая «нас» в тетрадке по алгебре. А на этой – я. Весь такой из себя, со своей работой и усталостью.
Мне не по себе.
Боже, как мне не по себе.
Я чувствую себя тем самым взрослым дядей из страшилок, которого боятся все мамы и папы. Тем, кто «пользуется доверием», кто «манипулирует», кто «берёт то, что не имеет права брать». И ведь я не могу сказать, что это неправда, потому что часть меня действительно хочет взять.
Хочет взять Софью целиком — её наивность, её веру, её дрожь в голосе, когда она шепчет моё имя. Хочет спрятать от мира, от боли, от всего того дерьма, которое я сам в этот мир притащил.
Но ещё страшнее представить утро без неё. Без того, как она морщит носик. Без её пальцев, которые – да! – чертовски мне нравятся. Без рассветов, когда она лежит на мне и её волосы лезут мне в рот. Хочу ворчать, что мне мешают её волосы, а потом любоваться, как она вычёсывает свою гриву и восхищаться ею.
Что я могу сделать, если это юное сердце вдруг решило, что я – его дом?
Что я могу сделать, если сегодня она распотрошила меня, вытащила всё то, что я прятал от себя, и оказалось, что там ещё теплится искра чувств?
Что я могу сделать, если я тоже неровно дышу к этому ангелу? Если, когда она улыбается сквозь слёзы, у меня душа разрывается и срастается заново в считанные секунды?
Я закрыл глаза.
Господи, прости мне мою любовь.
Прости, что она такая грязная, такая запоздалая, такая неправильная!
Прости, что я не могу её отпустить, потому что если отпущу, то уже никогда не соберу себя обратно.
Прости, что я боюсь её сломать, и ещё больше боюсь, что без неё сломаюсь я.
Софья шевельнулась во сне, прижалась теснее. Я поцеловал её в висок.
Наверное, поздно спрашивать разрешения у совести, коль она и так уже всё решила за нас двоих.
Охана
Я сижу на краю дивана, а мой нежный ангел медленно опускается ко мне на колени, пока я похотливо раздеваю её глазами. Она прижимается ко мне, и я чувствую, как её возбуждённые соски дразнят мою грудь. Руки тянутся к её талии, а сам я сгораю от желания перевернуть её на диван, уложить под себя и позволить себе как можно больше непристойностей. Но я продолжаю стойко держаться, чтобы не спугнуть своё сладкое наваждение.