В груди шевельнулось давно забытое чувство. Подобный трепет я ощутил лишь единожды, когда четыре года назад пришёл на отчётный концерт в музыкальную школу к Кате. Она тогда сидела в зале, маленькая, в третьем ряду, и не выступала, но я до сих пор помню ту девочку со скрипкой. Её объявили, как выпускницу, она вышла на сцену в красивом платье. Я не помню платья, но помню, что оно действительно было очень красивым. Помню, как она бережно прижимала скрипку к подбородку, помню, как по залу прокатился первый звук, ласкающий мои уши.
Кажется, это был романс Чайковского, но в её исполнении он звучал невероятно. Девочка играла с закрытыми глазами, чуть наклонив голову к инструменту, пока пальцы то нежно прижимали струну, то едва касались, вынимая из скрипки то глубокий вздох, то дрожащую жалобу, от которой у меня по спине пробегала дрожь.
Мне хотелось закрыть глаза и просто слушать, пока сердце не разорвётся от этой красоты.
Но совершенство длилось недолго.
За роялем сидела женщина лет сорока, с небрежно заколотыми волосами. И она портила концерт не только своим внешним видом...
Для обычного слушателя помарки остались незамеченными, но я видел, как пальцы её запаздывали на долю секунды, слышал, как аккорды местами звучали громче, чем нужно, а иногда с диссонансом, который резал слух. Она не чувствовала мелодию так, как эта девочка. Не жила ею. Играла профессионально, но бездушно, отрабатывая свою партию, но не поднимаясь до той высоты, на которой парила скрипка. Я молча злился, сжимая подлокотники кресла. Как можно так небрежно относиться к своему делу? Как можно быть рядом с такой красотой и не стать её частью, а только мешать ей?
Когда пьеса закончилась, зал зааплодировал. Девочка поклонилась и ушла со сцены, а я сидел, продолжая глядеть на пустое место, где только что стояла она. И сейчас, глядя в глаза сошедшей с картины девушке, я почувствовал то же самое - ту же беззащитную, совершенную красоту, рядом с которой не хотелось быть той самой аккомпаниаторшей. Не хотелось играть вторую партию, портить гармонию своей грубой, нечистой игрой.
— Так что потом? — робко повторила она.
Я открыл рот - и ничего не нашёл. Весь мой лексикон переговорщика, победителя и циника внезапно опустел. Осталось нелепое и навязчивое сравнение: она и музыка.
— А потом… — выдавил я, и голос мой прозвучал чужим, сиплым, словно принадлежал кому-то другому.
Я не знал, что будет потом.
Впервые в жизни я не видел следующего хода.
Я был полностью, безнадёжно обезоружен.
Она, не дождавшись моего ответа, сложила руки за спиной и слегка покачнулась с пятки на носок в своих чёрных балетках. Коса, перекинутая через плечо, колыхнулась, коснувшись нежной кожи на ключице, и лёгкий шорох волос по коже показался мне громче всего зала.
— Намечается интересный вечер, — сказала она, и взгляд её скользнул мимо меня, по блестящим лицам, по бокалам, по фальшивым улыбкам. В глазах мелькнула тень усталой отстранённости. — Здесь собралась специфическая компания.
Она собиралась уйти. Я видел это по её языку тела.
Святые угодники! Я забыл, зачем пришёл сюда.
Забыл про одобрение Волохина, про его кабинет, про свой тщательно выстроенный мирок. Я не мог позволить своему ангелу раствориться в толпе.
— Вы… позировали для этой картины? — какой-же идиотский вопрос я ей задал.
Она замерла. Глаза её на миг расширились, будто я коснулся чего-то очень личного, а потом её взгляд метнулся к полотну. Она поёжилась и обняла себя руками, безуспешно прикрывая ту наготу, что висела на стене на всеобщее обозрение.
— Вообще-то… нет, — промямлила она, опустив глаза и глядя на носки своих балеток. — То есть, да. Но это не я там! Это просто… образ. У Аркадия, моего друга, поджимали сроки. Не мог найти подходящую модель. Сказал, что у меня… нужный тип лица. Что-то про вневременность. Чушь, конечно, но надо было помочь.
Она говорила быстро, сбивчиво, и я видел, как ей неловко, до желания провалиться сквозь паркет. Она явно не одобряла того, что её полуобнажённое тело выставлено здесь, среди хищных взглядов, среди людей, которые смотрят на искусство как на очередную инвестицию. Но при этом - «друг», «сроки горели», «надо было помочь». Она разрывалась между жгучим смущением и нежеланием подвести близкого человека.
— Вы очень молоды, — зачем-то снова ляпнул я.
Она пожала плечами, всё так же не поднимая глаз.
— Достаточно, чтобы понимать: лучше бы эта картина висела у него в мастерской.
— Почему же вы согласились?