— Я понял.
— Надеюсь, — сказала она сухо. — Потому что второй раз такие девочки не верят.
— Баб Нин, — я поднял на неё взгляд и задал вопрос, который меня так давно интересовал: — Как вам удалось не сломаться, потеряв столько близких людей?
— А с чего ты взял, что я не сломана?
Она чуть подалась вперёд, сцепив перед собой пальцы в замок:
— У меня были друзья, дети, родители, соседи, знакомые. Те, кто приходили в мой дом без приглашения и тащили меня на улицу, когда я не находила в себе сил подняться с кровати. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — А кто был рядом с твоей мамой, когда умер ваш отец?
Я промолчал.
— Такой же убитый горем сын? Который сам не знал, как жить дальше? У каждого своя шкала выдержки, Жень. То, что для тебя пустяки, для другого – конец света. Ты это, вроде, понимать должен.
— У неё были подруги, — возразил я. — И не одна.
— Были, — кивнула баба Нина. — И где они все? Почему не приехали к ней? Почему не вытащили в город, не усадили за чашкой кофе, не предложили подышать свежим воздухом? Почему ни одна не осталась на ночь, когда ей было особенно плохо? Вот такие, значит, подруги.
Она махнула рукой.
— Сначала друзья отказываются, потом сын. Что у неё остаётся? Мужики? Те, кто есть рядом сегодня, и кто сможет быть с ней рядом завтра? Любовь-то суррогатная, но хоть какая-то. Не суди, да не судим будешь. Слыхал? Сам-то кем стал? — она поджала губы и посмотрела на меня из-подо лба. — Я ведь не дура, Жень. Хорошие мальчики ни с того ни с сего не начинают хорошо зарабатывать и жить припеваючи в столице. Ручки замарал, но духом оказался крепче. Вот и вся разница.
Я снова ничего не ответил.
— Так чего ты ждал? — продолжала она. — Что твоя мать выдержит в одиночку? Что вытащит сама? Я не говорю, что ты виноват, и тем более не заявляю, что твоя мать святая женщина! Но коль хочешь Катьку спасти, то перестань мерить всех своей прочностью. А ты что думаешь, девочка? — ни с того ни с сего спросила она Софью. — Почему молчишь?
Софья вздрогнула. До этого она сидела тихо, глядела в окно, маленькими глотками пила чай, стараясь не мешать чужому разговору. Она растерялась. Это было видно по тому, как задержалась чашка у её губ, как медленно та опустилась на стол.
— Я… — начала она и осеклась.
Что ж, я приготовился услышать что-нибудь про «сложно», «надо понять», «мама всё-таки». Был уверен, что она встанет на сторону бабы Нины, начнёт жалеть пропащую женщину и примется оправдывать её, смягчать мою злость.
— Если честно, — сказала она, — я думаю, что Женя прав.
Бабушка хмыкнула:
— Вот как?
— Кате будет лучше с трезвым и адекватным братом, чем с матерью, рядом с которой… Страшно, когда ты ложишься спать и думаешь не о школе и друзьях, а о том, чтобы никакой мужик не пристроился к тебе ночью. Вряд ли к такому можно привыкнуть, даже если мама когда-то «была хорошей».
В кухне стало очень тихо. Я приоткрыл рот, глядя на моего ангелочка. Она не останавливалась:
— Зачем ребёнку жить мыслями о том, какая мама была в прошлом, если мамы в настоящем как таковой нет? И если сейчас в их доме алкоголь, чужие мужчины и страх, то никакая любовь ребёнка это не перекроет. Любовь не сделает опасное место безопасным. Жалость со стороны Кати позволит ей делать вид, что всё не так плохо, но что с ней произойдёт на самом деле?
Не передать словами, как хорошо мне стало после услышанного. Не могу назвать своё чувство умилением, пожалуй, это было восхищение. Я ожидал наивности, осторожно подобранных слов или мягкости, с которой Софья сегодня так лепетала со мной утром; ожидал, что она начнёт сглаживать углы и спасать всех сразу.
Ошибся.
Приятно ошибся.
— Ладно, — устало сказала баба Нина, глядя на нас так, будто мы тут дров наломали. — Поступайте, как знаете. Только Катю сейчас всё равно не будите. Хотите, вон… — она махнула в сторону двери, — идите, гуляйте. Покажи своей девочке город, раз уж притащил сюда, а как только Катя проснётся – я сразу позвоню. Тогда уже и с ней поговоришь, и решишь, как быть дальше.
— Договорились. Спасибо, баб Нин.
Софья тоже тихо сказала «спасибо», поднялась, задвинула стул. Мы уже направились к выходу, когда баба Нина вдруг окликнула: