Что я могу дать своему ангелочку, кроме опыта, который она, возможно, и не хочет? Кроме груза прошлого, который я таскаю с собой, как старый рюкзак с дырами? Кроме привычки анализировать, взвешивать, держать дистанцию? Я смотрю, как она идёт впереди, как ветер играет с её волосами, и внутри всё кричит: «Не трогай её, Женя! Не пачкай её чистоту своей историей! Не делай из неё ещё одну женщину, которую ты потом будешь вспоминать с горечью!».
Но руки уже запомнили изгиб её талии.
Губы навсегда запечатлели вкус той дурацкой конфеты, смешанный с её дыханием.
Тело впечатало в себя её силуэт, когда она так доверчиво прижималась ко мне.
И вот тут-то я понимаю: поздно.
Влияние одной женщины на жизнь мужчины… боюсь, слова неподвластны мне в такой ситуации. Она уже проникла в кровь, стала частичкой меня, заставила усомниться во всех своих правилах. В том, что любовь – это слабость. В том, что возраст – барьер, который нельзя перешагнуть. В том, что я могу контролировать себя. Но почему мне кажется, что если я не остановлюсь сейчас, то сломаю нас обоих?
Она обернулась ещё раз, на этот раз задержала взгляд дольше. Улыбнулась.
Да уж… почему люди влюбляются?!
***
Мы переступили порог квартиры, и Софья мизинчиком прикоснулась к моей кисти. Возможно, заметила, как я пытаюсь собрать мысли в кулак, чтобы не развалиться на части прямо здесь, у коврика в прихожей.
Катя вылетела из комнаты, как маленькая торпеда, с растрёпанными волосами и глазами, полными радости, за которой я так сильно соскучился. Она кинулась ко мне, обхватила руками за талию и уткнулась лицом в мою грудь. Её тело было всё ещё худеньким, и она по-прежнему прижималась ко мне с такой отчаянной силой, что я терял дыхание от безнадёги.
— Женя! — пискнула она, не отрываясь от меня. — Ты приехал! Я так ждала... знала, что приедешь!
Я крепко обнял её в ответ. Моя сестрёнка. Моя маленькая Катя, которая выросла в аду, но всё ещё способна вот так бросаться в объятия, не раздумывая.
— Конечно, приехал, солнышко. Как я мог не приехать?
Баба Нина стояла в дверях кухни, вытирая руки о фартук. Наблюдала.
Катя отстранилась, подняла голову и заметила Софью. Её глаза расширились от любопытства и, переводя взгляд то на меня, то снова на Софью, спросила:
— А это кто?
Наша песня хороша, начинаем всё сначала.
Утром я маялся над точно таким же вопросом. Не подруга. Не уверен, что девушка.
«Девушка» звучит слишком просто для тех чувств, что прожгли меня.
Возлюбленная? Фыркнул себе под нос, будто уже ляпнул это вслух. Что за старомодное словечко? В голове сразу всплывают дурацкие романы, от которых меня воротит. Здорово. Снова стою, наминая слова в уме, не способный сказать ничего конкретного.
— Это... э-э-э... Софья, — выдавил я наконец. Придурок. — Она... она...
Катя хитро хихикнула, будто бы разгадала мой секрет, и выпалила:
— Охана?
Я хмыкнул, не в силах сдержать кривую усмешку.
Охана. Конечно.
Как-то в один погожий денёк я водил Катю в кинотеатр, там крутили «Лило и Стич». Она потом ещё неделями повторяла: «Охана – значит семья!», и присылала мне фотографии своих рисунков, на которых она старательно изображала инопланетян.
Софья повернулась ко мне и её брови сошлись в той милой морщинке, что так меня привлекала:
— Охана?
— Значит семья, — озвучила Катя.
— Да… — пробубнил я. — А в семье никто не брошен и не забыт…
Улыбка сползла с моего лица. Я стал нервно поглаживать предплечья Кати, старательно пряча своё волнение:
— Катя, солнышко, послушай... как ты относишься к тому, если... если сегодня же переедешь жить ко мне в Москву? Если прямо сейчас мы поедем домой, к маме, и соберём твои вещи?
Она тут же отпрянула от меня и обхватила себя руками:
— Но мама... — её голос сорвался, а в глазах блеснули слёзы. — Она же... она без меня не сможет! Я не могу её бросить... она же наша мама! Она любит меня, просто... просто иногда не может остановиться. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать!