Я знал, что так будет. Знал. Но всё равно, услышав это снова, поник.
Софья шагнула ближе и опустилась на корточки:
— Катюш, твой брат прав. Тебе нужно место, где ты будешь в безопасности. Где ты сможешь играть на скрипке, сколько захочешь, и не бояться, что может произойти что-то страшное. Мама любит тебя, я уверена. Иногда взрослым нужно время, чтобы разобраться в себе, чтобы стать лучше, чтобы не причинять боль тем, кого они любят.
Взгляд Кати заметался между нами и слёзы покатились по её щекам.
— Это временно, солнышко, — сказал я, взяв пример с Софьи и опустившись рядом с Катей. — Я обещаю, клянусь тебе, я уговорю маму пройти курс реабилитации. Она поправится, станет прежней или даже лучше! И как только она пройдёт его, я сразу же тебя верну, и мы снова все будем вместе. Но сейчас… сейчас тебе нужно остаться со мной. Пожалуйста, Кать, я не могу смотреть, как ты страдаешь. Не могу лежать по ночам и думать, всё ли с тобой в порядке.
Она долго смотрела на меня, и я видел, как подрагивают её губки, не в силах вымолвить ни слова. Бабушка Нина продолжала стоять в дверном проёме, подобно призраку, не вмешиваясь в нашу семейную драму, и всё же я заметил, как она качает головой.
Катя неохотно закивала, вытирая щёки рукавом.
— Ладно... — прошептала она. — Если временно... и если ты обещаешь. Обещаешь по-настоящему?
— Обещаю, — так же тихо прошептал я, обнимая её.
Ужасный компромисс, который меня не удовлетворял, но лучший из всех возможных.
***
Мы уже на полпути в Москву. Ночь глотает шоссе, фары выхватывают разметку и рекламные щиты, на которые всем плевать. Катя спит на заднем сиденье, свернувшись калачиком, головой на коленях у Софьи, которая одной рукой обнимает её за плечи, а другой гладит по волосам. Именно так гладят спящего ребёнка, когда боишься, что он проснётся и снова заплачет.
Руки болят. Костяшки сбиты в мясо. Под ногтями красуется запёкшаяся кровь. Думаю, и моя, и его. Перехватываю руль и вспыхивает тупая боль, отдающая в локти. Этот день я точно надолго запомню. Пусть руки горят, зато совесть теперь заткнулась.
Мать… Я не видел её трезвой уж много лет.
Когда мы подъехали к подъезду, я открыл дверь своим ключом. Настоял когда-то давно, чтобы у меня был свой, но до сегодняшнего дня ни разу им не пользовался, как будто боялся, что та дверь засосёт меня обратно в прошлое. Чего и следовало ожидать – в квартире воняло перегаром, сигаретами и вчерашней жратвой. Нас встретил беспорядок, созданный из пустых бутылок, разбросанной одежды и переполненных пепельниц. Из гостиной доносился грубый храп, похожий на рёв свиньи в хлеву.
Этот кусок мяса, что мать притащила после отца, развалился на диване в одних трусах. Это всё, что я помню детально, дальше только обрывки.
Пузо висит, как мешок с салом.
Мать уснула на кухне, за столом. Голова на руках, лицо опухшее, вокруг глаз красные пятна. Видно, опять ревела.
Кажется, я приложил палец к губам и произнёс осторожное «тс-с», чтобы Софья и Катя не разбудили эту свору. Зачем Софья попёрлась следом за нами?.. Не помню, вылетело из головы. Я чувствовал себя пацаном, что когда-то прятался в углу от криков разъярённых мужиков.
Везде грязь.
Катя шмыгнула в свою комнату, стала быстренько собирать рюкзак. Помню, она закинула туда пару тетрадей, любимую игрушку – это был плюшевый розовый кролик, которого я выиграл ей в автомате, сразу после того, как назвал его лохотроном, – и ещё несколько маек.
Софья…
Софья в дверях. В коридоре. Стоит и держит скрипку Кати.
Грохот. Катя задела лампу, или хер знает что, но оно падает и разбивается вдребезги!
Храп обрывается.
Из гостиной летит пьяный мат.
Грязный хряк выползает из своего логова, рыча:
— Ира, блять, схерали шумишь?! Заткнись нахуй, сука!
Пиздец. Он орёт на мать, которая ещё даже не шелохнулась. А потом он замечает нас.
Софью.
Похотливый взгляд моментально выводит меня из себя.
— А что это за красавица припёрлась с этим хуесосом? — морозит он, шагая в сторону моей Софьи, и я вмиг встаю между ними.
Я хотел сказать что-то вроде «отъебись», но вот он уже машет кулаком и бьёт меня в плечо. Я отвечаю в челюсть, он хватает меня за одежду, я валю его на пол – маты, удары, кровь хлещет из носа. Мать просыпается, вылетает из кухни, визжит: «Прекратите! Витя, Женя, хватит, блять! Вы что творите?!»
Её голос срывается, она хватает нас за руки, хряк её отталкивает, у неё по лицу текут слёзы, и я ору в ответ: «Заткнись, Ира! Это всё из-за твоего пьянства, из-за этого урода! Ты дочь свою губишь, сука!», кидаю взгляд на Софью и всё ещё ору: «Выводи Катю, чёрт возьми, не стой, как вкопанная!». Катя плачет, Софья хватает её за руку, они выскакивают за дверь.