Я вновь накидываюсь на пьяного хряка, кулаки летят в морду, в пузо, в рёбра. Он хрипит, отбивается, а я бью до усрачки. Мне поебать, что брызжет кровь, что он скулит на полу, как побитая собака. Я хочу его убить за Катю, за синяки на её теле, за крики по ночам, за мать, которую он добил. За меня, чёрт возьми! За то, что я не смог отпиздить его раньше.
Ослеплённый яростью, я бью его до тех пор, пока его лицо не превращается в фарш, а тело лежит, как мешок с дерьмом, и не дёргается. Вот только тогда я останавливаюсь. Меня трусит, бьёт тремор. Руки в крови. Я вытираю их о его же футболку, и плюю прямо в его рожу. Вытираю свою кровь с лица рукавом, морщась от боли, и поворачиваюсь к матери. Она стоит, прижавшись к стене, пожирая меня испуганными глазами.
— Хочешь – вызывай полицию, хочешь – скорую, мне похуй, что ты сделаешь, — хриплю я, тяжело дыша. — Пусть этот ублюдок сдохнет. Мне поебать. Можешь попробовать засадить меня за решётку.
Подхожу ближе, и беру её за плечи, чтобы встряхнуть, разбудить её спящую совесть, но она вздрагивает, упирается спиной в стену и вскидывает руки, поджимая голову в шею, как будто я бить её собрался. Хмурюсь в недоумении и отхожу на шаг назад:
— Я что, хоть раз в жизни на тебя руку поднял?.. Хоть раз, мама?! Я тебя пальцем не тронул, даже когда ты нас в это дерьмо втянула!
Она смотрит на меня, глаза в слезах, губы дрожат: «Женя... Женя, милый...» – бормочет она, но всё, что накопилось за годы, уже вырывается из меня наружу:
— Ты посмотри на себя, мама! Посмотри на свой дом! Бутылки, грязь, этот кусок дерьма на полу! Ты же была нормальной женщиной, а теперь?! Ты дочь свою губишь, Ира! Катя приехала ночью с конкурса, а вы тут в отключке?! Никто не открыл, никто не ответил! Она одна на улице, плачет, а ты даже не знаешь! Ты вообще в курсе, что она второе место взяла?! Ты была хоть на одном её концерте?! Хоть раз, мама?! А в школе?! Ты знаешь, что она отличница, что олимпиаду по литературе выиграла в районе?!
Я ору, а она всё плачет, качает головой: «Женя, прости... я не хотела... Витя, он…» – но я снова перебиваю, не даю ей шанса оправдаться:
— Замолчи! Я забираю Катю! Ира, ты должна принять решение: или избавляешься от этого хряка — киваю на Витю, который стал подавать признаки жизни и стонет на полу, — и проходишь реабилитацию, лечишься по-настоящему, или забываешь о Кате навсегда! Она тебя любит, верит в тебя, как в сказку, верит, что мама вернётся, что ты станешь нормальной! Не разочаруй хотя бы одного своего ребёнка! Меня ты уже потеряла.
Она рыдает, сползает по стене, а я выхожу за дверь, оставляя её с выбором.
И теперь… теперь я везу сестру и свою… девушку в Москву. В свою квартиру, где нет ни одной фотографии матери. Где на холодильнике висит рисунок Кати – она со скрипкой и я рядом, там даже есть стрелочка и надпись: «Женя».
Чёрт…
Я не могу забыть глаза, с которыми мама посмотрела на меня прежде, чем я захлопнул дверь.
Я хочу сделать то же самое, что делала Катя все эти годы.
Я хочу ей поверить...
Ещё один раз...
Дом
— Садись, Женя.
Волохин даже не поднял головы от бумаг, когда я переступил порог его кабинета. Сигарета дымилась в пепельнице, кофе на столе остывал. Я опустился в кресло напротив, положил на стол папку с информацией, которую собрал за выходные. Костяшки зудели под пластырем, рубашка с длинным рукавом скрывала ссадины, но Артём Леонидович всё равно прожигал меня взглядом, будто видел меня голого. Аж неловко стало.
— Что с руками? — заинтересованно спросил он.
— Собаку гладил. Злая попалась.
Он хмыкнул, откинулся на спинку кресла и посмотрел мне в глаза. Узнаю его цепкий взгляд, как у старого лиса, который уже обнюхал капкан, но всё равно решил проверить, нет ли там сыра.
— Ну, давай, выкладывай. Чем порадуешь?
— Как я уже говорил – школы нет. Вообще. Ни филиала, ни детей, ни учителей. Осталась развалюха с дырявой крышей и партами, на которых пыль в палец толщиной.
Волохин нахмурился, потянулся к сигарете.
— Я же спросил, чем порадуешь, Громов. Ладно. Но мы тут не при чём?
— Формально – нет, но местные так не считают. Боюсь, что если Новиков и Аркаша раскопают нашу историю, то через пару дней выйдут статьи, что мы не просто картины жжём, а детские судьбы ломаем. И, что ещё хуже, подкрепят свои слова фотографиями развалин, свяжут их с нашими прошлыми проектами и превратят нас в чудовищ.