Она наконец взглянула на меня прямо.
— Потому что он говорил, что хочет написать не плоть, а свет души, который её обтекает. Сложно отказать, когда тебе говорят такие вещи.
Она зашагала вдоль стены, и я, не раздумывая, пошёл рядом. Мы медленно двигались мимо других картин, но не рассматривали их. Она говорила, а я слушал, как завороженной.
— Он запер меня в мастерской на чердаке… ну, не буквально, конечно, — она нервно просмеялась. — Тогда ещё на повторе играла соната Бетховена, пока Аркаша без устали вторил: «Забудь, что ты здесь. Стань звуком, растворись». Было до жути неловко и… холодно. Честно говоря, я думала только о том, как бы всё поскорее закончилось. Но потом ты и вправду забываешь, что позируешь. Чувствуешь себя не моделью, а частью чего-то большего, как бы тоже прикасаешься к замыслу творца. При всём моём возмущении, быть проводником между музой и создателем шедевра – достойная должность.
Она говорила об искусстве, будто пропустила весь опыт сквозь себя, сквозь кожу, сквозь дыхание. Я слушал и думал о том, как ещё несколько минут назад смотрел на картину и видел объект желания, а она мне говорит о Бетховене, о музе.
Ничего не понимаю в искусстве.
То ли дело Айвазовский…
Этот разрыв между нашими мирами - между моим циничным характером и её чистым, почти священным восприятием - был оглушительным.
Мы остановились у конца зала, перед огромным окном, в котором отражались ночные огни города и наши силуэты.
— Вы часом не музыкант? — спросил я. Почему? Наверное, из-за Бетховена. Наверное, потому что сегодня меня окатила ностальгия.
Она удивлённо подняла на меня глаза и, клянусь, я заметил, как в полуулыбке дёрнулись её губы.
— Музыкант, — вполголоса ответила она.
— Угадал, — соврал я тихо.
Не говорить же ей, что подумал о Кате. О том, как моя маленькая сестрёнка выходила на сцену с скрипкой в руках и говорила с миром мелодией. О том, что она и моя Катя, кажется, говорят на одном языке, который непонятен в моей прагматичной реальности. Сейчас мне до боли в груди захотелось понять этот язык, хотя бы немного, хотя бы на миг.
— Скажите… а вам нравятся мои пальцы? — игриво спросила она и протянула ко мне руки ладонями вверх, чуть раскрытыми, как будто предлагала прочитать по ним судьбу.
Я замер на миг, а потом осторожно взял их в свои.
Её кожа оказалась такой же нежной, как я и представлял, а ладони мягкие и тёплые. Мозоли на подушечках, как подтверждение её постоянной практики, умилили меня. Я слегка сжал её пальцы, чтобы почувствовать, как они подаются, как легко гнутся.
— Невероятно нравятся, — выдохнул я, и голос мой прозвучал глухо, с хрипотцой, которой я сам не ожидал.
Я прокашлялся.
В груди заныло.
В штанах тоже.
— А вы… — она заметно вздохнула, видно, волновалась. —… не хотите пригласить меня прогуляться по вечернему городу? Мне, правда, уже девятнадцать, но всё же… — скороговоркой добавила она, — В девятнадцать тоже серьёзность не к лицу. И как-то вечером оставьте свои полные бокалы…
Она ловко перехватила бокал из моей руки и нагло всунула его в руку мимо проходящей женщины. Та удивлённо зыркнула, осмотрела бокал, но моя спутница, игнорируя её недоумение, продолжала, не отводя от меня глаз:
— …и шумные кафе, и свет слепящих люстр.
Я широко ухмыльнулся, не в силах сдержаться. Сердце тарабанило, как у мальчишки. Я потянул её за руку к выходу, к гардеробу, почти бегом пробираясь сквозь толпу, которая теперь казалась мне бессмысленной массовкой. Я забрал свой пиджак, накинул его на плечи, а потом взял её лёгкий тренч и помог ей надеть, ненароком прикасаясь пальцами к её шее, когда поправлял воротник.
Наклонившись к ней ближе, я прошептал последнюю строчку прямо ей на ухо:
— …под липами пора гулять настала.
Она взглянула на меня сияющими глазами, и мы выскочили в прохладный июньский вечер.
Она шла рядом, чуть впереди, но мне казалось, что в своих очаровательных балетках она парит над землёй.
Мы свернули под липы. Их кроны смыкались над головой, создавая тёмный, шелестящий туннель. Она вдруг оживилась, словно ночной воздух снял с неё остатки неловкости, и стала рассказывать:
— Аркадий мечтал нарисовать меня под липами, — она глядела вверх, на тёмные листья. — Он хотел написать серию, но так и не собрался с духом.
Аркадий. Уже второе упоминание за вечер. Я, конечно, не ревнивый придурок, но стало как-то гаденько.
— Видимо, вы его муза.