— Не провалится, — ответил я, поднимаясь.
Уже в дверях он окликнул:
— Жень. А девушка с той картины? Она же была там, на выставке? Что с ней?
Я остановился, и, не оборачиваясь, сказал:
— Она в порядке и никак не фигурирует в нашей истории. По крайней мере, против нас она не выступит.
— Хорошо. Это хорошо...
Я вышел в коридор и тут же выдохнул с облегчением. Пронесло.
***
Гуров приехал ровно через час. Крепко сбитый, с сединой на висках, в очках с дорогой оправой. Я впервые увидел его. Мы расположились в переговорной, я разлил кофе, он достал диктофон и блокнот.
— Артём Леонидович сказал, у вас интересная история?
Я говорил сорок минут без остановки. О том, как школа оказалась в руинах. О Маргарите Павловне, которая топила печку, пока не сгорела сама. О Надежде Петровне с её больными руками. О детях, которых разбросали по другим школам, и о том, что мы решили создать фонд. Гуров слушал, иногда записывал. Когда я закончил, он проанализировал свои записи и присвистнул.
— Красиво. Очень красиво. Но, Женя, у меня к вам один вопрос, и вы уж простите за мою прямолинейность. Почему я должен вам верить? Вы – человек, который зарабатывает на выкупе долгов и давлении на администрацию. Ваша репутация, мягко говоря, не располагает к доверию.
— Я не прошу верить на слово. Я покажу вам документы о создании фонда, платёжные поручения, договоры аренды. Всё будет публично и прозрачно. А если через год фонд не заработает, вы сможете написать разоблачительную статью и добить меня окончательно. Я сам прячу козырь в вашем рукаве.
Гуров усмехнулся.
— Рискуете.
— Привык.
Он покрутил ручку, подумал.
— Хорошо. Интервью проведём завтра утром. Я приеду с фотографом. Кстати, личный вопрос, — он посмотрел на меня с любопытством. — Та картина, которую вы сожгли. Говорят, на ней была девушка необыкновенной красоты. Это случайно не ваша знакомая?
— Нет, Павел Сергеевич. И её имя не для прессы.
Он кивнул, убирая диктофон в портфель.
— Больше вопросов нет. До завтра.
***
После ухода Гурова я вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и позволил себе пять минут просто сидеть, глядя в одну точку. Всё шло по плану. Волохин купился. Гуров заинтересовался. Через неделю мы будем героями, а не злодеями. Но почему на душе скребут кошки?
Я достал телефон, нашёл сообщение от Софьи, отправленное утром: «Как прошёл разговор? Держу кулачки». Написал в ответ: «Всё хорошо. Приеду и расскажу».
Отправил и убрал телефон. Работать. Теперь нужно было подготовить документы для Гурова, продумать детали фонда, найти юриста, который возьмёт на себя оформление. И главное не забыть, ради чего я всё затеваю. Не для денег, Женя, не для того, чтобы очистить своё имя! Не забывай – Катя ждёт дома. Софья ждёт. Чёрт, как же сложно сидеть в стеклянном кабинете и притворяться перед другими, что я контролирую ситуацию, когда на самом деле контролировать удавалось только одно – желание всё бросить и уехать к ним.
Нельзя. Слишком многое стоит на кону.
Я открыл ноутбук и начал набирать текст. Положение о фонде Маргариты Павловны. Пункт первый: цели и задачи. Пункт второй: учредители. Пункт третий: имущество. Странно было писать сухие юридические формулировки, думая о женщине, которая умерла от холода, спасая чужих детей. Но, видимо, так теперь будет всегда. Две жизни: одна – в документах и переговорах, другая – там, дома, где меня наконец-то ждут. Надо научиться их совмещать. Иначе никак.
Обеденный перерыв я провёл в кабинете, тупо глядя в монитор и перекладывая бумаги с места на место. Есть не хотелось. Очередной кофе остыл. Мысли были не о фонде, не о Гурове и даже не о Волохине. Мысли были о моих девочках.
Телефон завибрировал, и я чуть не выронил его из рук, увидев имя на экране.
Мама.
Смотрю и боюсь нажать на зелёную кнопку, как школьник, который прогулял уроки и теперь должен отхватить трындюлей. Ответить? Не отвечать? Послать к херам собачим?..
— Ало?
— Жень... — голос матери звучит непривычно, без пьяных ноток. — Женечка, ты... ты можешь говорить?
— Могу. Что случилось?
В её дыхании проступают всхлипы. Я слышу, как она пытается их сдержать и не может.