Плевать.
Продолжаю стоять у окна и смотрю, как внизу ползут машины. Руки трясутся. В груди всё ещё горит.
«Она ведь единственное, что у меня есть».
А я? Я что, не в счёт? Деньги переводил, звонил, приезжал. Но она меня не видела. Для неё существовала только Катя. И её боль. И её стакан. И этот урод Витя.
Отворачиваюсь от окна, опускаюсь на корточки, собираю осколки. Один режет палец и выступает кровь. Сую палец в рот, чувствую металлический привкус. Поднимаю телефон – экран треснул в углу, но работает. Сажусь за стол. Смотрю на разводы кофе на столешнице. Открываю сообщения и вижу входящее от мамы: реквизиты центра.
Набираю сумму в банковском приложении. Ладно, первый месяц. Пусть попробует.
Оставляю без сопроводительного текста. Не хочу желать ей удачи, не хочу писать, что верю в неё. Вообще ничего не хочу.
Кладу телефон на стол. Смотрю на свои руки. Ещё дрожат. Просидел так минут пять, а потом глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла.
Катя...
Мы приехали очень поздно. Может быть, потому я такой нервный сейчас? Совсем не выспался. Катя всю дорогу прижималась к Софье, а я то и дело ловил в зеркале заднего вида её лицо, с красными пятнами от слёз. Хотелось остановиться, пересесть назад, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Но я никогда не умел поддерживать, даже если это моя сестрёнка. Открывал рот и лишался дара речи. Так что, уверен, большинству, кому приходилось, к несчастью, разделить со мной своё горе, казалось, что я бесчувственный кретин.
Когда мы наконец зашли в квартиру, Катя остановилась в прихожей и уставилась на мои белые стены, на панорамное окно, на рояль в углу гостиной. Глаза у неё стали огромными.
— Жень... это всё твоё?
— Наше, — поправил я.
Она скинула кеды и пробежала в гостиную. Остановилась у рояля, провела пальцем по крышке.
— А можно я иногда буду играть?
— Можно всегда, солнышко. Добро пожаловать домой.
Она повернулась ко мне и вдруг разрыдалась.
Я растерялся.
Подхватил её на руки, отнёс на диван, сел рядом, обнимая и баюкая, как когда-то в детстве баюкали меня. Она уткнулась лицом в мою грудь и всё плакала и плакала, а я гладил её по спине, ощущая себя последним ничтожеством. Почему я не защитил её раньше? Почему сдался и позволил расти ей в тех ужасных условиях, делая вид, что так надо?
Софья принесла чай. Села на корточки перед диваном, взяла Катю за руку.
— Катюш, хочешь, я помогу тебе принять душ? Разроем шкафы Жени, найдём самые большие полотенца, ограбим его дорогущую полку с… — она покосилась на меня. — У тебя же найдётся более приятный гель для душа, чем эти ваши брутальные по типу «Бросок на моржа с запахом ледяной полыньи для настоящих мужчин?»
— Найдётся, — я подавил смешок. У меня как раз стоял один такой, там что-то про энергию писали.
Катя шмыгнула носом, посмотрела на Софью и согласилась. Потом они пили чай на кухне, пока я готовил отчёт Волохину. Слышал, как сестра спрашивает про консерваторию, а Софья рассказывает смешные истории про экзамены. Катя даже засмеялась. Один раз, но засмеялась.
Когда я заглянул на кухню, они сидели за столом. Катя была в моей футболке, которая болталась на ней, как платье, и улыбалась. Софья что-то показывала ей в телефоне.
— Всё нормально? — спросил я.
— Ага, — кивнула Катя. — Софья говорит, что осенью поедет на конкурс в Вену. Представляешь? В Вену!
— Представляю, — улыбнулся я, глядя на Софью.
Потом Катя уснула. Прямо на диване, свернувшись калачиком и прижимая к себе подушку. Софья укрыла её пледом, постояла рядом, а потом повернулась ко мне и прошептала:
— Так и оставим её здесь?
— Да, не буду переносить. Боюсь разбудить.
Мы вышли на кухню. Сели за стол друг напротив друга. Чай остыл, но никто не стал заваривать новый.
— Ты как? — спросила она.
— Не знаю, если честно.
Я посмотрел на неё. На её глаза, в которых плескалась усталость и щемящая нежность. На её руки, сложенные на столе. На эти тонкие пальцы, которые царапали батарею в заброшенной школе, а теперь гладили мою сестру по голове.
— Соф, — сказал я. — Спасибо тебе. За сегодня. За… за то, что ты остаёшься хорошим человеком.
Она печально улыбнулась.
— Не за что.