— Ты не знаешь, во что я верю и что меня может разочаровать! Это моя мама, Женя! Моя! Не твоя! Ты свою уже потерял, а я свою терять не хочу!
Я застыл с открытым ртом. Мне сейчас будто все рёбра разом переломали. Не могу дышать. Воздух есть, а вдохнуть не могу. Сердце колотится, глушит, не продохнуть.
Катя, кажется, сама испугалась того, что сказала. Она закрыла рот ладонями, потом развернулась и бросилась в свою комнату.
— Катя! — крикнул я, но она уже захлопнула дверь.
— Жень...
Рука Софьи легла мне на плечо. Я даже не заметил, как она встала с кресла.
— Она не это имела в виду.
— Как раз таки это, Соф, как раз таки это… Устами ребёнка глаголет истина. Она права.
— Вот именно. Она ребёнок, и она напугана. Она не знает, как справиться с тем, что происходит. Ей нужна мама. Это нормально.
— Нормально, что она хочет вернуться туда? — Киваю на дверь, но вижу совсем другое: ту вонючую квартиру, пьяного Витю, мать, спящую лицом в тарелку. — К алкашне?
— Она не вернуться хочет, а знать, что мама жива, и что мама её любит. Это разные вещи, Жень. Совершенно разные.
Поворачиваюсь к ней и молчу. Я сейчас реально растерян, раздавлен, почти в отчаянии.
— Я не понимаю, что мне надо делать.
Ворваться в комнату к Кате? Сесть под дверями и попытаться с ней заговорить? Подкинуть ей в комнату телефон, предварительно набрав маму?
— Дай ей время. Она успокоится и выйдет. Не лезь с объяснениями и не оправдывайся.
— Легко сказать.
— А ведь бабушка Нина тебя предупреждала, что будет сложно. Это только цветочки, ягодки ещё впереди, — она чуть улыбнулась. — Иди, умойся. Ты выглядишь так, будто сам готов разреветься.
— Не разревусь.
И при этом послушно шкандыбаю в ванную.
Опираюсь руками о раковину. Смотрю в зеркало.
Осунувшаяся рожа. Синяки от недосыпа. Красавец, блин. Прямо с обложки «Форбс».
«Ты свою уже потерял, а я свою терять не хочу».
Я свою маму потерял.
Да.
Потерял задолго до того, как она спилась. Потерял танцующую женщину, которая смеялась громче всех. Ту, которая будила меня в школу и целовала в макушку, когда я ворчал и прятался под одеяло.
Моя мама умерла вместе с отцом. А та женщина, которая надела её кожу, превратив миловидное лицо в опухшую харю и заливающую горло спиртовой жижей – это не она. Чужачка в теле моей мамы. Самозванка, которая заняла её место.
Её, да, я потерял.
А Катя боится потерять свою маму.
Включаю холодную воду. Ледяные струи стекают за воротник, по шее, по груди. Опираюсь о раковину, смотрю, как вода кружится в сливе.
Что я могу сказать ей? Что мать не стоит её любви? Что та баба, которая сейчас валяется где-то в пьяном угаре, не заслуживает, чтобы Катя за неё боролась?
Но она заслуживает. Для Кати заслуживает. Она любит её не за что-то, а вопреки, сквозь боль и разочарования. А я? Пытаюсь вырвать эту любовь. Из лучших побуждений, само собой, из самых благих намерений. Я же спасаю её, да? Защищаю.
От кого?
От женщины, которую Катя любит больше всего на свете?
По подбородку течёт вода, поднимаю взгляд в зеркало и вспоминаю, как стою там, в другом доме, в другой ванной, но точно в такой же позе. Были такие же синяки от недосыпа и такое же чувство вины. Только тогда я винил себя за то, что не могу спасти маму и не могу заставить её бросить пить. Что тогда, что сейчас, я злюсь на неё вместо того, чтобы любить и поддерживать.
Катя права. Я сбежал, оставив их. И теперь она пытается спасти то, что я бросил.
Господи…
Наскоро принимаю душ, надеясь, что, может быть, хотя бы он прояснит мою голову. Выключаю воду. Вытираю лицо полотенцем и смотрю на себя в зеркало ещё раз.
— Думай, Женя. Думай, как это исправить.
В голове пусто. Только Катин голос: «Ты свою уже потерял, а я свою терять не хочу».
Выхожу из ванной.
Софья стоит у двери в комнату Кати, прислушиваясь. Тяжело выдыхаю, пряча лицо в ладонях и слышу шёпот:
— По-моему, она уснула.
— Уверена? — таким же тихим голосом спрашиваю я, подглядывая сквозь палец. М-да, брат из меня паршивый, надеюсь, отцом буду получше.
— Нет, — она оборачивается ко мне. — Но стало очень тихо.
Не люблю, когда становится очень тихо. Всегда лезут в голову самые плохие мысли.
— Ты крыска, — осторожно отодвигаю Софью и приоткрываю дверь в комнату, — подслушивать нехорошо.