Прикрываю глаза, жмурясь от ноющей боли в паху. Невероятно хочется войти в неё, утонуть в её жаре…
…но нет.
Нет.
Блять.
Спускаюсь губами к её груди, нежно обвожу языком её сосок, и он твердеет ещё больше, но все мои мысли там, внизу, где я по-прежнему ласкаю её. Софья прикусывает тыльную сторону своей ладони, заглушая стон, который так упорно рвётся из горла, и столь невинный, но отчаянный жест едва ли не ломает меня. Ловлю её руку, отнимаю от губ и накрываю поцелуем. Её бёдра раздвигаются шире, приглашая меня, и Софья шепчет, периодически хватая раскалённый воздух:
— Женя... войди... пальцем... немного глубже...
Сердце у меня рухнуло в пятки.
Я вошёл на полпальца и тут же сладкое головокружение одолело меня. Она была настолько горячей внутри, что я и сам плавился. Мне очень хотелось войти глубже, добавить ещё один палец, но она выгнулась, вцепилась в мои волосы и прерывисто прошептала:
— Больно... становится больно...
Я осторожно вынул палец и тут же спустился ниже, покрывая поцелуями её живот, огибая пупок, обжигая дыханием её бёдра. Она пытается сжать ноги, и я слышу, как она тихонько зовёт меня:
— Жень... куда... ты...
Она думает, что я остановлюсь, но я уже не могу.
Цепляю резинку её трусиков и стягиваю вниз, обнажая её своему взору. Может ли что-то снести крышу сильнее, нежели возможность заполучить желанное? Но ведь и я испытываю не просто жажду тела, и ту коварную сладость, когда влечение перерастает в нечто иное, нечто более весомое, что способно опутать сердце. И тут же задаюсь вопросом: а, облекая влеченье, не полюбит ли Софья меня во вред себе?.. Не утянет ли её эта ночь в глубины, где волны сомнений разобьют о скалы былую безмятежность? Ведь любовь, рождённая в пылу желания, часто обещает согреть, но сжигает влюблённых заживо.
Неужели я эгоист, если хочу, чтобы её тело и её душа стали моими, даже если однажды это ранит нас обоих? Или же в этом и есть суть – рискнуть, нырнуть в омут, зная, что на дне тебя ждёт либо жемчужина, либо бездна?
Мои губы касаются внутренней стороны её бедра, ближе, ещё ближе, и она вздрагивает, как только кончик моего языка прикасается к её клитору.
— Жень, подожди, Жень… — она откидывается на подушку, и её протяжный выдох становится для меня громче любых слов: не останавливайся, не смей, продолжай.
Я не останавливаюсь. Язык мой продолжает ласкать её клитор, палец проникает достаточно глубоко, чтобы ощутить, как её стенки сжимаются вокруг него в ответ. Она надрывно ахает, тело выгибается дугой, пытаясь убежать от обнажённой близости, но убежать больше не может. Я чувствую, как внутри неё всё дрожит, как она напрягается, как борется с собой, с тем, что можно полностью отдаться другому человеку и позволить телу говорить за душу.
Мне нравится её внутренняя война. Язык кружит вокруг клитора, то едва касаясь его, то надавливая сильнее, входит в неё рядом с пальцем, и каждый раз, когда она осмеливается опустить взгляд вниз, в её глазах отражается ужас и восхищение человека, который стоит на тонком льду прозрачного Байкала, осознавая, насколько глубоко он может провалиться прямо сейчас. И мне жуть как нравится, что из-за меня в этот самый миг она проваливается в бездну своих чувств.
Я вижу, как нервно она кусает свои губы в попытках удержать стон, но он всё равно тихо проскальзывает сквозь пламенное дыхание.
— Жень… — шепчет она, запутываясь пальцами в моих волосах. — Я бы хотела…
— М-м? — отрываюсь от неё, внемля каждому слову.
Она тяжело выдыхает, облизывает пересохшие губы, садится на колени, смотрит мне в глаза и в следующую секунду толкает меня в грудь ладонью. Конечно же, сил у неё маловато, чтобы вот так сразу повалить меня, но я всё же ложусь на спину, не понимая, чего она хочет.
Нагая, она садится сверху, робко касаясь резинки моих боксёров, и дыхание тут же замирает, стоит только ткани зацепиться за возбуждённый член. Она смотрит на него, как мне кажется, прямо-таки долго, от чего мне даже слегка становится не по себе. Её широко распахнутые глаза скользят от основания до кончика, и я вижу, как она глотает, не моргая. Дышит так, будто боится, что любой громкий вдох разобьёт комичную тишину.
Что ж, с другими женщинами такого действительно не было.