Гуров устроился в кресле, достал диктофон, блокнот, ручку. Всё чин по чину. Я сел напротив, наблюдая, как он сканирует кабинет, видать, привычка старого газетчика, который по обстановке может прочитать о человеке больше, чем за час разговора. Переговорная как переговорная. Вряд ли он найдёт в ней что-то интересное.
Лидочка принесла кофе. Поставила перед Гуровым, стрельнула глазами в мою сторону и вышла. Гуров проводил её взглядом, хмыкнул.
— Красивая у вас секретарша, Жень. Долго работает?
— Три года, — ответил я без интереса. — Если вы на неё целитесь, Павел Сергеевич, зря. Она не по вашему профилю.
Он усмехнулся, но парировать не стал. Заёрзал в кресле, выбирая удобную позу, потянулся к кофе:
— Жень, давай без протокола минуту. Ты понимаешь, что я не буду тебя топить? Артём ведь мой старый друг. Но если я почувствую, что ты мне врёшь, я тебя размажу, потому что репутация дороже. Договорились?
— Конечно, — согласился я, откидываясь на кресле. Люблю честные разговоры.
Он включил диктофон. Красный огонёк загорелся.
— Евгений Александрович, ваше имя гремит в скандальных новостях. В интернете уже окрестили вас «инвестором-вандалом». Что это было на самом деле? Эпатаж, глупость или тонкий расчёт?
— Я много лет работаю в режиме, где эмоции являются помехой. В какой-то момент я создал для себя кнопку «выключения», благодаря которой закрывал глаза на многие вещи и шёл дальше, да вот в тот вечер она дала сбой. Мне рассказали, что модель не давала согласия на продажу, что художник выставил её обнажённое тело на торги, плюнув на договорённости и на человеческое доверие.
Гуров поднял бровь, но промолчал, давая мне продолжить.
— Павел Сергеевич, я не адвокат и не судья, не претендую на роль рыцаря в сияющих доспехах. Когда я смотрел на ту картину, я думал не об инвестициях и не о репутации, а о том, что где-то есть живой человек, чью интимность и уязвимость вот так вот запросто выставили на всеобщее обозрение ради денег, не спросив разрешения.
— Евгений Александрович, давайте проясним, — он откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по подлокотнику. — Вы утверждаете, что на момент совершения поступка знали о том, что модель не давала согласия на продажу? И что именно это стало причиной вашего эмоционального всплеска?
— Именно так. Продажа картины была не просто нарушением договорённостей, но и плевком в человека, который доверился художнику.
— И вы считаете, что её сожжение – адекватная реакция на такое нарушение?
— Я считаю, что молчание было бы хуже. Да, я нарушил закон, но художник нарушил его первым, и его нарушение касалось живого человека, его права на собственное тело. Моё – только имущества. Я готов отвечать за свой поступок, а он готов отвечать за свой?
Гуров хмыкнул, делая пометку в блокноте.
— То есть вы хотите сказать, что ваш поступок не просто эмоциональный срыв, а осознанная позиция? Что вы, в каком-то смысле, защищали права модели?
— Я хочу сказать, что в этой истории нет однозначных героев и злодеев. Я поступил неправильно, но и тот, кто выставил картину, поступил неправильно. Разница в том, что я хотя бы действовал на эмоциях, а он с прицелом на прибыль. Я не вандал и в хайпе не нуждался. В тот момент мне показалось, что лучше уничтожить полотно, чем позволить ему и дальше висеть там, где на него будут пялиться те, кому оно не предназначалось. Может, прозвучит безумно, но я правда думал, что защищаю её.
— Кого? Модель?
— Интеллектуальную собственность.
Гуров ехидно улыбнулся.
— Защищаете, уничтожая?
— Забирая у зрителей то, на что они не имели права смотреть. Способ выбрал, конечно, радикальный, да вот иногда, знаете, чтобы оставить человечность в нашем мире, приходится делать нечеловеческие вещи.