Прокручиваю возможные варианты, в которых я не нарушил бы конфиденциальность Софьи. Вопрос закономерный, но ответа, который бы устроил всех, у меня нет.
— Мог бы сейчас соврать, сказать, что это бизнес-решение, — отвечаю после паузы. — Но дело не в бизнесе. Дело в том, что, как я выразился ранее, за каждой бумажкой, которую мы подписываем, стоят люди. И когда я узнал, что некоторые из них пострадали из-за наших действий, я не мог отправить туда подчинённых. Я считаю, что это моя ответственность. Моя личная.
— То есть вы взяли это на себя?
— Выходит, что так.
— Вы общались с моделью, которая позировала для картины, после инцидента?
Не дурак, смекает, что к чему.
— Общался, и наше общение, скажем так, многое прояснило.
— В каком смысле?
— Я убедился, что мы должны исправить то, что случилось.
— Она сейчас как-то вовлечена в проект фонда?
— Нет. И не будет. — Я полный придурок. Не удержал интонацию.
Он замечает. Тянет лыбу:
— Вы поддерживаете общение?
— Павел Сергеевич, я готов отвечать на любые вопросы о фонде, о школе, о моих бизнес-решениях, но эта тема закрыта. Для всех. Включая прессу.
Он выдерживает паузу, пряча самодовольство, и говорит:
— Принято, Евгений Александрович. Давайте вернёмся к фонду. Какие сроки строительства? Когда планируете сдать объект?
— Проектная документация уже в работе, — не свожу с него глаз. Только попробуй вмешать в наши разборки Софью, тогда уже мне будет плевать на всякую репутацию. — К августу надеемся выйти на стройку. Через год – открытие. Если, конечно, бюрократы не вставят палки в колёса. Но с этим мы тоже работаем.
Гуров, всё ещё не скрывая своего самодовольства, делает пометки, а потом смотрит на меня поверх очков:
— Последний вопрос. Назовёте личные причины такого рвения?
Опять двадцать пять. Упёртый, как баран.
— Назову. Мы должны сделать всё возможное ради памяти Маргариты Павловны; ради тех детей, которые остались без музыки. И для себя, если уж совсем честно. Потому что, когда представляешь глаза человека, который потерял всё из-за твоих решений, — я вижу перед глазами Софью, стоящую на коленях у батареи и скребущую краску ногтями, — становится очень трудно делать вид, что ты ни при чём.
Гуров молчит, перелистывает своим записи, потом выключает диктофон.
— Хорошо, Женя. Спасибо. Статья выйдет завтра утром.
Он собирает вещи, встаёт, задерживается в дверях:
— То, что ты про модель сказал, про права, про нарушение... Это хорошо ляжет. Аркадий теперь будет выглядеть не борцом за справедливость, а тем, кто первый её нарушил. Ты это правильно подал.
Я киваю, не вставая с кресла.
Дверь закрывается. Откидываюсь на спинку, закрываю глаза и выдыхаю. Башка раскалывается. В ней беспорядок из цифр, сроков, обязательств и одного лица, которое сейчас, наверное, сидит на моей кухне и читает Кате нотации о том, что сладости перед обедом есть не самая лучшая идея.
Софья, мой тихий, хрупкий, непубличный ангел, который даже на картине стесняется своей наготы. Только что, по сути, я дал интервью, где несколько раз упомянул «модель», «личные причины», «глаза, в которые смотрел». Для Гурова этого достаточно, он свой, не полезет. Но завтра статья выйдет в «Коммерсанте», а его читают не только приличные люди.
Новиков прочитает. Аркаша прочитает. И если у них есть хоть капля мозгов, они начнут копать. Кто эта модель? (И, что самое ужасное, эти двое ведь прекрасно знают) Где её найти? Как использовать?
Блять.
Представляю заголовки: «Тайная возлюбленная инвестора-вандала», «Девушка с сожжённой картины раскрыла тайны Громова». Представляю, как какие-то уроды с камерами караулят её у консерватории, лезут с вопросами, фотографируют исподтишка. Как Аркаша, ходячий комок эгоизма, вдруг вспоминает, что они вообще-то «друзья детства», и начинает давать интервью о том, как я «увёл» у него музу. Как он будет изображать страдальца, размазывать сопли, рассказывать, что я пришёл и всё разрушил.
Софья сломается, я уверен. Она привыкла к тишине консерваторских классов, к скрипке, к своим нотам, но никак не к вспышкам камер и грязным намёкам. Она и так еле держится после всего, что случилось – после смерти матери, после школы, после меня со своими тараканами, и теперь, если пресса вцепится в неё своими грязными когтями...
Твою ж мать…
Пу-пу-пу-у-у….
Надо было молчать. Надо было вообще не упоминать её даже намёком…