— Соф! Я тебя уже час ищу!
Видимо, это тот самый Аркаша. Я с прищуром осмотрел его. Кто ж приходит на светские вечера в мятых брюках и кардигане, запачканном красками? Ещё и волосы невпопад уложены.
— Прости, телефон сел, — ответила Софья, доставая его из кармана своего пальто.
— Ты не представляешь, что случилось! — он схватил её за руки, и у меня органы скрутились в тугой узел от ревности. Я хотел вырвать её изящные руки из его хватки и загородить собой. — Картину увидел Баранов! Ну, тот самый коллекционер! Ему вломило по полной. Сказал, что это гениально и уговорил выставить её на аукцион прямо сегодня, в конце вечера. Это грандиозный прорыв!
Лицо Софьи стало мертвенно-бледным. Она резко вырвала руки.
— Ты с ума сошёл?! Мы же договаривались! Один вечер - и ты забираешь её обратно. Ты обещал!
Её дружок растерянно развёл руками, не понимая, почему она не разделяет его восторга.
— Соф, это шанс! Слава! Деньги на студию! Галереи! Ты что, не понимаешь?
— Я не хочу стать чьей-то коллекцией, не хочу, чтобы картина висела в чужом доме, чтобы на меня смотрели… — она покосилась на меня и, раскрасневшись, совсем тихо добавила: —… так.
Как, дорогая Софья? С вожделением, со страстью, с восхищением? С тем самым голодом, который я сам в себе не сразу распознал, когда увидел тебя на холсте? Если бы ты знала, моя дорогая Софья, что прямо в этот момент, когда ты такая маленькая стоишь между двумя мужиками (а я, без преуменьшения, вообще-то тот ещё амбал), такая гордая, с дрожащими плечами и горящими от стыда щеками, я восхищаюсь тобой больше, чем кем-либо в своей жизни. Я восхищаюсь тем, что ты не ломаешься под чужими убеждениями, под взглядами всего зала, которые рассматривают твой лик как выгодное вложение. Восхищаюсь твоей решимостью, с которой ты вырвала свои руки из хватки Аркаши. Я восхищаюсь тем, как ты защищаешь свою наготу внутренней силой, как ты удерживаешь в себе столько достоинства – больше, чем у всех нас, вместе взятых, с нашими деньгами и мнимой властью.
Я стоял, нагло наблюдая за тем, как Софья ругается с Аркашей. Весь трепет и дурацкий восторг испарился, сменившись яростью, смесью собственничества, ревности и желанием всё контролировать. Этому загонному художнику она «Соф», а мне, который вот-вот бы вкусил её губы, даже имени не назвала. И он сейчас продаст её образ, её уязвимость, её тело, как товар. Без моего спроса.
Я молча развернулся и пошёл обратно. Туда, где я знаю правила и всегда выигрываю.
В зале уже начался аукцион. Лоты шли один за другим, пока ведущий не объявил:
— Лот номер пятнадцать. «Свет души». Холст, масло. Автор – Аркадий Кузнецов. Стартовая цена - сто пятьдесят тысяч.
Картину вынесли на подиум. Я стоял в тени, в глубине зала. У входа застыла Софья, а рядом с ней ликующий Аркадий.
— Сто шестьдесят, — раздался голос слева. Новиков. Он стоял с бокалом в руке и смотрел прямо на меня. Глаза его горели злорадством после Тулы.
— Двести, — сказал я спокойно.
— Двести двадцать, — парировал он с ехидной усмешкой.
— Триста.
— Триста двадцать.
Цифры росли. Зал затих, наблюдая за нашей дуэлью. Я чувствовал, как по моему телу стекает холодный пот ярости, но лицо оставалось каменным. Я видел, как Софья у входа закрыла лицо руками.
— Пятьсот, — произнёс я чётко, глядя Новикову прямо в глаза.
Он заколебался. Пятьсот тысяч уже не принцип, а глупость. Он озлобленно выдохнул сквозь зубы, я бы сказал, даже прошипел с ненавистью, и отвернулся.
— Раз, два, три… Продано господину Громову за пятьсот тысяч рублей!
Я подошёл подписать бумаги. Меня поздравляли, хлопали по плечу, Волохин что-то там восторженно щебетал за моей спиной, но я не слышал. Я смотрел только на Софью, которая смотрела на меня из темноты у входа. В огромных глазах застыли слёзы, и на её лице я прочёл знакомое выражение обиды. Она думает, что я её предал. Я слышал её немой вопрос: «И ты тоже?»
Формальности закончились. Я снял картину со стойки, взял под мышку, как простую доску, и пошёл к выходу, мимо ликующего Аркаши, мимо Софьи, которая отвернулась, глотая ком в горле.
У машины открыл багажник, достал небольшую канистру с бензином, которую всегда возил с собой после одной истории в поле. Вернулся к центру площадки и перед главным входом, где уже собиралась толпа, поставил холст на землю лицом вверх. Плеснул бензином, чиркнул зажигалкой.