— Буду, — с широкой улыбкой ответил я и протянул пакет с продуктами. Я услышал запах пирожков. — С чем пирожки?
— С картошкой, — она с ухмылкой покосилась на меня.
— Мои любимые, — улыбка не сползала с лица.
— Вот-вот, я будто чувствовала, что ты явишься, Женька.
Я сел на табуретку и выдохнул. Как же здесь хорошо.
— Ну, рассказывай, — она поставила передо мной тарелку с супом, миску с пирожками, и села напротив, подперев щёку рукой. — Как там твоя Софья?
— Хорошо, — я взял ложку. — С Катей сидит. В Москве у нас теперь женское царство.
— А ты, значит, по делам приехал?
— По делам. В администрации был, сейчас в район надо. Кстати, мама в реабилитационный центр легла. Вчера.
Баба Нина замерла:
— Врёшь!
— Нет. Сам в шоке. Я перевёл деньги за первый месяц. Позвонила, сказала, что её приняли. Сейчас будем без связи.
— Неужели... Дожила. Неужели допёрло.
— Посмотрим. Обещала уже сто раз.
— А ты не будь таким чёрствым, — вдруг резко сказала она. — Ты её сын, Женька. Если она сейчас там, в этом центре, одна, без поддержки, без надежды – ей каково, как думаешь?
Я молчал.
— Ты свою обиду носишь, как орден. Да, она виновата. Да, она тебя бросила, когда ты нуждался в ней. Но ты уж помоги ей, Бог ведь учил прощать.
— Я пытаюсь простить её, баб Нин.
— Пытайся, потому что обида рано или поздно тебя самого сожрёт. Я старая, я знаю. — Она помолчала, потом встала и полезла в шкафчик над раковиной. — На, вот. Передай Кате, я забыла ей отдать.
Она протянула мне маленького плюшевого зайца, потёртого, с оторванным ухом, но аккуратно пришитым обратно.
— Это ещё мой сын играл, когда маленький был. Катя его увидела, когда у меня ночевала, так и вцепилась, играла с ним, говорила, что он был бы отличным другом для её розового кролика. Я обещала отдать. Передай, скажи, что от бабы Нины, с любовью.
Я взял зайца, повертел в руках. Игрушка была старая, но видно было, что её берегли.
— Передам.
***
Из подъезда бабы Нины я вышел уже в темноте. Набрал Софью, обсудили завтрашнюю поездку в район. Она слушала, изредка вставляя «угу» и «поняла». Потом сказала:
— Катя уже спит. Весь вечер жужжала, что ты должен вернуться с подарками. Я сказала, что ты не Дед Мороз.
— Я лучше, — улыбка снова налезла на лицо. — Я её брат.
***
Я ввалился в квартиру, включил свет. В прихожей над потолком тускло загорелась лампочка. Меня охватило удивление, потому что здесь не пахло перегаром или застарелой грязью, как обычно. Пахло хлоркой и, мне кажется, квартиру проветривали.
Я прошёл внутрь, оглядываясь.
Действительно, чисто. Относительно, конечно, но чисто. Никаких бутылок на полу, никаких окурков в пепельницах. На кухне стояла в сушке вымытая посуда, пустые банки оказались сложены в пакет под раковиной. Стол протёрт, а на нём – одинокая чашка, перевёрнутая вверх дном.
Я заглянул в комнату, где раньше спала мать. Кровать заправлена, покрывало натянуто, подушка взбита. На тумбочке по-прежнему стоит фотография отца в рамке. Та самая, с их свадьбы. Я думал, она давно её выкинула.
В зале тоже царил порядок. Диван застелен пледом. На журнальном столике – стопка старых газет и журналов, а на ней – пульт от телевизора. Пыль, конечно, есть, но это не та пыль, что годами не вытирали.
Я прошёл в комнату сестры. Она была убрана в совершенстве. На подушке лежала записка:
«Женечка, если зайдёшь – прости за беспорядок. Я пыталась убрать, сил хватило только на это. В холодильнике есть еда, купила специально, вдруг приедешь. Я постараюсь. Честно.
Ваша мама».
Стою посреди комнаты, сжимая записку в руке, и чувствую себя провинившимся подростком.
Она… она попыталась. Блять, впервые за столько лет она реально попыталась!
Прошёл на кухню, открыл холодильник. Молоко, колбаса, сыр, даже банка огурцов. Я люблю солёные огурцы. Неужели она помнит?..
Хах, а молоко-то безлактозное… специально искала.
Спасибо, мам.
Сажусь за стол. Обвожу взглядом выцветшие обои, старый буфет, где до сих пор стоит её любимая чашка с трещиной. Представил, как отец сидит напротив, шелестит газетой, хмурится над кроссвордом. Мать у плиты жарит котлеты, напевает под нос. Чувствую запах жареного лука.
Что-то глаза намокли.
Ёбаная жизнь…
Не успел вдохнуть, как по щекам горячим потоком хлынули слёзы. Плечи затряслись, горло сжало.
Перед глазами всплыли похороны отца.