Дождь.
Мелкий, холодный дождь. Ледяные иглы, пронзающие моё тело.
Стою в стороне, в пальто, которое взяли на вырост. Пьяная мать еле держится на ногах, цепляется за гроб и орёт:
— Вернись, сука, вернись!
Она, к слову, до этого дня не использовала маты.
А я стою, окаменевший, смотрю, как забивают крышку и думаю: «Всё кончено».
Ни одной слезинки тогда не выронил, только в душе как-то холодно стало, будто это меня, а не его в землю закопали.
Я думаю, что меня сломала не работа. Думаю, именно тогда я похоронил лучезарного мальчишку рядом с отцом. Думаю, так же и мама похоронила в тот день себя.
А что теперь?..
Сижу здесь, у мамы, на кухне, один. Плачу как никогда в жизни. Плачу, как должен был плакать на похоронах отца.
Я уткнулся лицом в ладони.
Записка мамы прилипла к мокрой щеке.
Может… может, правда не поздно? Может, я ошибался… Может, люди всё-таки могут начать заново…
Циник внутри меня бьётся, кричит: «Не верь! Она опять сорвётся! Ты опять останешься один!»
Но я чувствую, как он задыхается, как умирает прямо здесь, за столом, вместе с моими слезами. Голос, который годами диктовал мне правило трёх «Н» сейчас бессилен передо мной, потому что я вижу, как напротив меня сидит не абстрактная «алкашка», а моя мать. Которая помнит, что я люблю солёные огурцы. Которая купила безлактозное молоко, потому что у меня непереносимость. Которая написала «прости за беспорядок», хотя беспорядка не было.
Я хочу выкопать того мальчика. Хочу, чтобы он был живым!
Я ХОЧУ БЫТЬ ЖИВЫМ, БЛЯТЬ!
Кидаю взгляд на стул напротив, и больше не вижу папу. Теперь там Катя. Сидит, смеётся, тычет вилкой:
— Жень, не сожри все огурцы, я тоже хочу!
А рядом трезвая мама. Наливает чай моей Софье и говорит:
— Расскажи, как вы познакомились. Хочу знать всё!
Выдыхаю.
Прости, пап. Тебе больше не место за нашим столом.
Тебя тут нет и не будет.
Я помню твои руки. Помню, как пах твой одеколон. Помню, как ты сажал меня на плечи, и я видел мир с высоты твоего роста. Помню, как ты учил меня забивать гвозди и говорил: «Настоящий мужчина должен уметь всё делать сам». Помню твой смех.
Я всё помню, пап. И буду помнить всегда.
Но ты ушёл. Я таскал тебя с собой как груз, как оправдание, как стену, за которую можно спрятаться от жизни.
«Если бы папа был жив», «если бы ты был рядом», «папа бы не позволил», «папа бы мной гордился»…
Я спрятался за огромным количеством «если», я повторял себе эти фразы так часто, что поверил, будто ты всё ещё рядом! Я разрешил себе стать тем, кем я стал. Я вырос. А ты по-прежнему остался молодым.
Ты не придёшь на свадьбу Кати. Ты не увидишь, как она играет на скрипке. Ты не познакомишься с Софьей. Не сядешь за стол, когда мама наконец нальёт всем чай и скажет: «Ну что, дети, я справилась!»
И я должен это принять. Не думаю, что когда-нибудь смогу смириться с твоей смертью, но принять – должен.
Мы потом тебе все вместе расскажем, как я познакомился с Софьей, обещаю. Придём на твою могилу, сядем рядом, и я расскажу тебе, какая она. Какая у неё улыбка. Как она смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Мама будет молчать, может, плакать. А Катя будет вертеться, показывать тебе свои кроссовки, которые светятся.
Да, тебя больше не будет за нашим столом. Но ты будешь в нашей памяти. В том, как я, сам того не замечая, повторяю твои жесты. В том, как мама переняла твою привычку хмуриться. В том, как мы иногда говорим твои фразы.
Ты только не злись, но… я отпускаю тебя.
Пришло время попрощаться, перестать оглядываться на пустой стул, жить с оглядкой на «что бы ты сказал».
Пришло время перестать использовать твою смерть, как оправдание своей ненависти и своей трусости.
Ты был лучшим, что у нас было. Но теперь у нас есть другое. И я хочу, чтобы ты это увидел. Не здесь - там. Оттуда виднее, говорят.
Прощай, пап. Спи спокойно.
Я люблю тебя.
Место встречи изменить нельзя
В мой сон ворвался странный шёпот, который я сначала не воспринял всерьёз. Досадная помеха, звуковой мусор.
Стоп.
А шёпот-то реальный, и доносится он из прихожей.
Я ещё не открыл глаза, но тело уже напряглось, потому что запах вокруг был чужой, и кровать подо мной была слишком узкая, и локоть упёрся в стену. Ах, да, точно, я в Твери. А это в прихожей... кто это в прихожей?
— Тихо, бля, дверью не скрипи... — обеспокоенно прошипел мужской голос.
По ощущениям, он боится быть не столько пойманным, сколько разбудить того, кто может помешать.