— Место встречи изменить нельзя, — на моём лице появляется улыбка.
Да, я доволен, что этого мудака повязали.
— Это он! — заорал Витя. — Это он меня тогда избил! Его надо вязать, а не меня!
Я подошёл к старшему полицейскому, который что-то записывал в планшет, и протянул телефон с перепиской:
— Я вызывал, сообщение на сто двенадцать отправил. Трое вломились в квартиру моей матери, пока она находится в реабилитационном центре. Я здесь ночую, потому что приехал в Тверь по делам.
Офицер глянул на экран, сверил что-то в своём планшете, потом поднял на меня равнодушные глаза:
— Ваши документы, пожалуйста.
Я достал паспорт, протянул. Он пролистал, глянул на фотографию, на меня, на фотографию, и вернул обратно.
— С вами всё в порядке? Не пострадали?
— Нет. Успел спрятаться, когда понял, что грабители.
— Хорошо. — Он зыркнул в сторону Вити, которого поднимали с пола и тащили к двери. — Завтра подъедете в отделение, напишете заявление. А этих мы забираем. Попытка кражи со взломом, состояние алкогольного опьянения, плюс у некоторых уже есть приводы. — Он усмехнулся, глядя на Витю, который всё ещё покрывал меня добротным матом, веля ментам разобраться со мной. — Знакомые лица. Весёлая у вас тут ночка выдалась.
Когда их выводили, когда уже почти затолкали в дверь, Витя обернулся – насколько позволяли державшие его конвойные, – и прошипел, глядя прямо на меня, с такой ненавистью, что даже полицейский рядом со мной напрягся:
— Я до тебя доберусь, Громов. Ты понял? Я до тебя доберусь, падла! И до мамаши твоей доберусь. Она у меня...
Дверь захлопнулась, оборвав его на полуслове, и я остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь, за которой постепенно стихали шаги, мат, топот. Хлопнула дверь подъезда. Всё стихло.
Так, что теперь?.. Витя и его друзья знают, что мама в центре, и что квартира пустая. Когда он выйдет – а он выйдет, – он придёт снова. Опять же, если не он, то его дружки. Интересно, многим ли он растрындел, что у Ирки можно поживиться, потому что она алкашка и никто её защищает?
Хера с два! Мать она, может, и паршивая, но в обиду я её не дам.
Прошёлся по комнатам, остановился в зале. Мудаки, вывалили все вещи из шкафов.
Сел на корточки посреди бардака, среди маминых кофт, старых простыней, коробок с документами, которые Витя, видимо, открывал в надежде найти деньги, – и начал собирать вещи.
Воняло табаком. Витёк накурил в прихожей, пока ждал дружков, что шарили по комнатам. На полу валялись окурки, их надо убрать, чтобы мать, когда вернётся, не знала. Ей там, в центре, своих страхов хватает, не надо ей знать, что в её квартире ночью шастали алкаши с Витей во главе, что они рылись в её вещах, что они чуть не нашли меня и неизвестно, чем бы это кончилось. Не то, чтобы ссыкотно, да вот, как говорится, мораль сей басни такова – толпою гасят даже льва.
Я сунул окурки в пакет, сложил обратно кофты, закрыл шкафы, подобрал с пола бумаги, и, когда прихожая приобрела более-менее приличный вид, позволил себе перевести дух. Надо будет замок поменять.
***
Повторно заснуть не получилось. Я ещё с полчаса просидел на кухне, глядя в окно и попивая чай. Вернулся в комнату Кати, лёг поверх одеяла и уставился в потолок. Мысли крутились вокруг мамы, и остановить их бег было невозможно.
Я не смогу быть рядом всегда.
Что делать? Перевезти её в Москву? Не захочет. Она здесь каждый угол знает, каждую трещину на асфальте, каждую старую бабку на лавочке у подъезда. Она здесь родилась, вышла замуж, родила меня и Катю, здесь хоронила отца. В Москве она растворится, потеряется в муравейнике, сойдёт с ума от одиночества в толпе.
Помнится, когда я был маленьким, она часто водила меня в парк через дорогу. Всегда гуляли медленно, потому что она останавливалась поболтать то с соседками, то с продавщицами в ларьках, то с тёткой, которая продавала семечки. Здесь она знает всех, а в Москве – никого. Ей не с кем будет остановиться поболтать.
Катя, конечно же, имеет право видеть маму, когда та выздоровеет. Если выздоровеет. Мне правда хочется, чтобы она видела, как растёт её дочь, чтобы она пришла к ней на школьные праздники, чтобы ругала за двойки и хвалила за пятёрки. Я не имею права отнимать это у Кати, даже если моя собственная обида ноет под рёбрами. Но как оставить её здесь, в этой дыре, под присмотром таких вот уродов, как Витя и его дружки? Как оставить женщину, которая едва держится на ногах, в городе, где каждый второй алкаш знает, что у неё можно поживиться, пока она в отключке?