Я вспомнил, как мы с ней первый раз после смерти отца остались вдвоём. Она пришла с работы, села на табуретку и заплакала. Я стоял рядом и не знал, что делать. А через месяц она впервые напилась при мне. Пришла с работы уже никакая, еле дошла до дивана и рухнула. Я накрыл её пледом, убрал волосы с лица и сидел рядом до утра, слушал, как она дышит, и боялся, что она не проснётся.
Проснулась. И всё повторилось. Тысячу раз.
Я таскал её из вытрезвителей, врал учителям, что она болеет, когда она не могла прийти на собрание, выгребал из дома собутыльников, которые приходили, когда меня не было. Один раз застал на кухне двое мужиков. Пьют, мать сидит между ними, стеклянная, невменяемая. Я тогда схватил сковородку и выгнал их. Вышел и сказал: «Валите, пока целы». И они ушли. Скорее всего, потому что я был крупный уже, и глаза у меня были, наверное, бешеные.
Мама могла пропасть на несколько дней, а я – и смех, и грех – обзванивал морги и больницы, боясь услышать ужасные новости. Находил её в подвалах, приводил домой, отмывал, откармливал, и всё по новой. И так годами.
Я лежал в темноте и смотрел, как за окном начинает сереть небо, и думал о том, что, наверное, раньше я не понимал главного. Я злился на неё, ненавидел за срывы, за то, что она не может взять себя в руки, за то, что я должен быть взрослым, когда мне самому нужна была мать. Я думал, что она слабая, что ей плевать на нас, что она выбрала бутылку вместо меня и Кати. Но сейчас, спустя столько лет, глядя на худо прибранную квартиру, на записку на столе, на безлактозное молоко в холодильнике, я вдруг начал понимать то, что раньше не мог или не хотел видеть.
Она ведь тоже сломалась. И тут я не могу уже сказать, что она паршивая мать, потому что знаю, какая она на самом деле. Смерть отца стала для неё не просто потерей. Если бы что-то произошло сейчас, к примеру, с Софьей? Полагаю, потерять человека, с которым расцвела твоя душа, равносильно тому, когда у тебя вырывают сердце и топчут ногами, и при всём ты должен дальше жить, ещё и растить детей, ходить на работу, улыбаться.
Мама не умеет жить, как я. Мне удалось всё заморозить внутри себя, построить крепкую, бетонную стену, чтобы отгородиться от чувств, включить режим «работа-дом-работа». Таков был мой замысел, чтобы выжить. А вот мама не смогла заморозить себя. Она истекала кровью, дезинфицируя душевные раны водкой.
Помню, как однажды нашёл её старые фотографии, ещё до замужества. Молодая, красивая, с огромными глазами, с косой до пояса. Она стояла в том же парке и смеялась, запрокинув голову. Ту девчонку, что когда-то верила во что-то большее, что в мечтах своих ни в чём себе не отказывала, убило горе, а я вместо того, чтобы помочь, поставил на её могиле крест. Сказал себе: она слабая, она предательница, она не мать. И ушёл в свою ледяную крепость. Совсем забыл, что люди – не роботы, и имеют ужасное свойство – ломаться. Им нужна помощь. Человеку нужен человек, тот, кто будет рядом, кто поможет подняться, а не пнёт и пройдёт мимо.
Я вдруг подумал: а что, если бы я тогда, после смерти отца, не закрылся, а остался с ней? Что, если бы не ушёл в свою ледяную крепость, а попытался пробиться через её боль? Что, если бы я обнял её, сказал: «Мам, я с тобой, мы справимся», а не молча стоял рядом, пока она плачет? Может быть, ей не пришлось бы искать утешение на дне стакана? Может, она держалась бы ради меня, если бы знала, что я в ней нуждаюсь? Но тогда я был ребёнком. Я не знал, как надо. Я выживал, как умел.
Теперь я взрослый. Теперь я понимаю, что прощать – это не значит забывать. Прощать – это значит признать, что человек имеет право на ошибку, имеет право сломаться, имеет право на второй шанс. И если я не дам шанс маме, если я сейчас отвернусь, скажу: «сама виновата, сама выплывай», – то чем я буду лучше тех уродов, что ломились в её квартиру? Я тоже буду грабителем, только грабить буду не вещи, а надежду.
Вспомнил её голос по телефону. Испуганный, трезвый, растерянный. Она ведь не просила денег, не просила приезжать и спасать её. Она хотела, чтобы я узнал: она пытается, борется.
И разве я теперь могу делать вид, что мне всё равно? Я понимаю, что если сейчас не помогу, не подставлю плечо, то никогда себе этого не прощу. Да и Катя вырастет и спросит с меня, и мне нечего будет ответить.
Я сел на кровати, достал телефон и открыл заметки.
Для начала надо сменить замок, сделать максимум, чтобы квартиру было не взять нахрапом. Можно найти хорошего участкового, дать ему на лапу, объяснить ситуацию. Ещё было бы неплохо поговорить с мамой, когда она выйдет из центра. Надо бы сказать ей всё, что я надумал. Сказать, что я больше не судья, что не враг ей, что готов помогать, если она возьмётся за себя. Да и славно было бы приезжать к ней регулярно, чтобы она знала: у неё есть сын, и он от неё не отвернулся.