По дороге заехал в магазин. Купил пельмени (готовить лень, а сварить можно), чай, печенье. Вернулся в квартиру, включил свет. В прихожей всё так же чисто, даже не верится. А я всё шёл и думал, как влечу в бардак.
Прошёл на кухню, поставил чайник, бросил пельмени в кипящую воду. Пока варились, набрал Лидочку.
— Евгений Александрович? — голос у неё был удивлённый. Время уже позднее, почти девять.
— Лида, извините, что так поздно. Завтра с утра нужно будет сделать важное дело.
— Конечно, слушаю.
Я объяснил про документы, что нужно отсканировать, куда скинуть, кому позвонить в администрации, если возникнут вопросы.
— Всё поняла, Евгений Александрович. Сделаю с утра, всё отсканирую и вышлю. Если понадобится что-то ещё – звоните в любое время.
— Отлично. Спасибо, Лида.
— Не за что. — Пауза. — А вы там... как? Ужинаете? Не мёрзнете?
Я усмехнулся.
— Всё в порядке, Лид. Пельмени варю, чай пью. Завтра на связи.
— Хорошо, — в голосе мелькнуло разочарование. — Тогда до завтра.
— До завтра.
Я положил трубку и уставился на пельмени, которые уже вовсю кипели. Выключил плиту, слил воду, наложил полную тарелку. Сел за стол, включил новости на телефоне, но мысли были не там.
Думал о Софье. Вспоминал, как заразительно она смеётся. Всё ещё не могу поверить, что она ворвалась в мою жизнь, подарив мне нежность, что была чужда до встречи с ней.
Я закрыл глаза и почти физически ощутил запах её волос, который моя подушка очень быстро запомнила. Поплыл в воспоминаниях, где она прижимается ко мне ночью и утыкается носом в плечо. Странно, но я вдруг поймал себя на том, что впервые в жизни позволяю себе думать о будущем. Не о завтрашних переговорах, не о сделке через месяц, не о стратегии на год вперёд, а о настоящем, человеческом будущем. О нас.
Что будет через год?
Мы уже точно будем жить вместе, по-настоящему.
А через три?
Софья, наверное, закончит консерваторию, будет играть где-нибудь в оркестре или преподавать. А может, откроет свою маленькую студию для детей.
А что произойдёт через пять лет?
Через пять, ого…
Надеюсь, фонд уже встанет на ноги, школа в Тверской области будет работать, дети играть на новых инструментах. И мы с Софьей, может быть, решимся на своего ребёнка. Я никогда не думал об этом раньше, а сейчас вдруг понял: хочу. Хочу, чтобы у неё в животе росла наша маленькая, чтобы я прижимался ухом к её животу и слушал, как там кто-то толкается. Страшно? До усрачки. Но… Господи, Боже мой, почему-то хочется!
Катя к тому времени станет полноценным подростком со скверным характером, с выкрутасами, с первой влюблённостью. И, может быть, Софья будет для неё не просто «подругой брата», а почти сестрой, той, к кому можно прийти со слезами, когда первая любовь разбивает сердце. Не хотелось бы, чтобы она рыдала из-за какого-то тюбика, но это ведь каноничное событие в жизни каждого человека, вмешиваться нельзя. Надеюсь, мы справимся.
А что может быть через десять лет?
Хм…
А вот через десять лет я отчётливо увидел картину, от которой сам офигел.
Я вижу дом. Не квартиру в Москве, что прямо-таки выбивает меня из колеи, а настоящий дом за городом, с участком, с деревьями, с крыльцом, на котором по утрам можно пить кофе. Какого хрена, Громов? Ты же ненавидишь всё это, ты же городской хищник, тебе нужен офис, небоскрёбы, круглосуточный сервис. Но в картинке я стою посреди двора в странных штанах, похожих на рабочие, и пытаюсь понять, как эта хрень называется, для кустов – секатор?
А вокруг – цветы. Много цветов. Клумбы, кусты, пионы, которые лезут прямо под ноги, и я, естественно, наступаю на них, потому что я в этих делах полный ноль. И тут из дома выходит Софья, чуть старше, может, с короткой стрижкой, с кружкой в руках, и смотрит на меня с притворной строгостью:
— Женя, ты опять на мои пионы наступил! Я их растила, растила, а ты...
— Да они сами под ноги лезут, — оправдываюсь я.
— Они не при чём, это ты, как слон, прёшь, куда попало.
И она подходит, ставит кружку на скамейку, берёт меня за руку и оттаскивает с клумбы. А потом мы стоим, обнявшись, и смотрим на этот сад, который она вырастила, и на пионы, которые я всё равно буду топтать каждый год, потому что не запоминаю, где они. А из дома выбегает мелкая, наша с ней, лет пяти, с косичками, в которых банты, и орёт: «Пап, мам, а Катя сказала, что мы сегодня едем в город за мороженым!» И Катя выходит следом, уже взрослая, студентка, наверное, и закатывает глаза: «Я сказала, если ты будешь себя хорошо вести».