Прямо сейчас я слышу ворох сброшенного платья. Вижу, как неземной красоты Софья стоит передо мной в тонких трусиках и… я вижу на её изящных ножках чулки. Один спустился бы чуть ниже колена, от чего я подумал бы, - точно подумал бы, - что она выглядит ещё более развратной в своей невинности.
Да простит меня Бог за то, каким похотливым мыслям я предаюсь, мечтая об этом ангеле, но с каким бы восхищением и желанием я поставил бы её раком на диван, лицом к окну, к ночному городу, который безучастно смотрел бы на нас. Я бы дразнил её кожу своими пальцами, оставлял бы влажный след, осыпая её поцелуями, а потом посмел бы осквернить святую святынь и взял её с неотёсанной грубостью, чтобы она сжималась вокруг меня, выгибаясь, как кошка.
Мой пьяный, падший ангел.
Совершенно мой.
Дыхание стало совсем рваным, а брюки - невыносимо тесными. Я уже был готов расстегнуть молнию и позволить себе расслабиться, поддаться грязному порыву, да вот в голову врезалась совершенно не возбуждающая картина.
Я вновь увидел полные обиды глаза, я вновь услышал её немой вопрос. Вспомнил её гордый уход без единого взгляда назад.
Жар схлынул мгновенно.
Я купил картину, чтобы сжечь. Хотел обладать, даже если ценой было уничтожение. И теперь у меня не было ни холста, ни Софьи.
Дуэт с тишиной
Я перешагнул порог своей огромной квартиры, - да что уж там, этой шикарной, чертовски дорогой хаты, на которую я заработал кровью, потом и парой-тройкой сделок, где честность отошла на второй план. Она всегда тешила моё эго, восхваляла мой статус, как верная любовница, готовая на всё за правильный чек, и я гордился своими квадратными метрами, несомненно. Дизайнерская мебель, за которую я отдал в разы больше, чем годовая зарплата среднестатистической семьи, по-прежнему щекочет моё самолюбие, а вид на город из панорамных окон продолжает мне потакать.
Счастливый человек, у которого давно закрыты базовые потребности, вот только…
Почему мне так плохо сейчас?
Я смотрю на эти белые стены и мне кажется, что они сужаются, намереваясь раздавить меня, как пресс. Чёртов минимализм… Как же хорошо, что магазины закрыты, потому что я словил маниакальное желание немедленно уничтожить ядовитую белизну кричащими яркими обоями, желательно с узорами или цветочками, как в дешёвой квартирке из моего детства.
Да что за хрень?!
Закрываю лицо ладонями и выдыхаю в них, надавливая пальцами на глаза.
Не надо было сегодня так сильно поддаваться воспоминаниям. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне стоило бы сходить к психологу, потому что время от времени во мне будто бы скребется тот обиженный мальчик, которому пришлось впопыхах менять траекторию своей жизни, но, с другой стороны… Я же Евгений Громов, я уже давно перерос все обиды и сейчас отлично срываюсь на своих конкурентах. С чего бы вдруг мне тосковать по нищете и цветастой безвкусице?
И смешно, и грустно.
Снимаю пиджак, откидываю его на диван и слышу, как он падает. То есть… Господи, как тихо! Настолько, что я слышу собственную кровь в ушах. Расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки и морщусь. Она пахнет дымом, и теперь этот запах ассоциируется с Софьей. Какой ужас. Но сейчас не о ней.
Я подошёл к панорамному окну, сунул руки в карманы брюк и уставился вниз. Город внизу до сих пор плывёт светящимися реками машин. Этот город никогда не спит. Накрапает дождь. Да, сегодня холодный выдался денёк, ожидаемо.
Упираюсь лбом в стекло. Вверх смотреть не хочется, не горю желанием встречаться взглядом с Ним. С тем, кого я давно списал со счетов, но кто иногда, вот в такие промозглые вечера, любит о себе напоминать. Вообще-то, нам есть о чём поговорить. Давно назрело.
— Ну что, — пробормотал я в своё отражение надтреснутым голосом от всего невысказанного, что копилось годами. — Слышишь меня, Творец? Я снова решился заговорить с тобой, забавно, да? Мы с Тобой знаем, что я не из тех, кто молится по утрам или ставит свечи в церкви, но сегодня… хм… да, сегодня я в настроении для беседы.
Ждал ли я ответа?
Ха-ха.
Конечно, нет.
Как сумасшедший я говорил сам с собой, вспоминая отца, хорошего человека. Он верил не только в Бога, но и в людей, верил в справедливость. Работал на заводе, приходил домой уставший, как собака, но всегда приносил мне гостинец от зайчика. Может, я и не верю в Бога, как того хотел бы мой отец, но я всё ещё верю в этого зайчика…
Папа, похлопывая меня по плечу, говорил: «Бог всё видит, сынок. Живи по совести, и Он поможет».
А потом у него случился инсульт.