Взгляни, взгляни на эти дубы, которые всегда цеплялись ветками мне в волосы, всю мою жизнь, взгляни на эти замшелые кирпичи, по которым мы идем, взгляни на небо, отливающее теперь фиолетовым цветом, как случается только в нашем раю. Почувствуй тепло от ламп, от газового камина, от отцовской фотографии на полке «Твой папочка на войне».
Мы читаем, возимся, а потом проваливаемся в кровать. Никакая это не могила. Кровь есть во многих вещах. Теперь я это знаю. Но кровь бывает разной. Я истекаю кровью за тебя, да, истекаю, причем добровольно, а ты то же самое делаешь для меня…
…И пусть эта кровь смешается.
Я опустила инструмент. С меня ручьями тек пот. Руки дрожали, в ушах гремели аплодисменты.
Старый граф поднялся из кресла. Те, кто стоял в коридоре, хлынули в комнату.
— Вы сочинили это из воздуха, — сказал граф. Я поискала глазами призраков. Они исчезли.
— Вы должны обязательно записать эту музыку. Это сама природа, этому нельзя научиться. Вы обладаете редчайшим даром, который не оценить по обычным меркам.
Граф поцеловал меня в лицо.
— Где ты, Стефан? — прошептала я. — Маэстро? Вокруг себя я видела только людей.
Затем в ушах прозвучал голос Стефана, его дыхание коснулось моего уха.
— Я с тобой еще разберусь, дрянная девчонка, укравшая у меня скрипку! Твой талант здесь вовсе ни при чем! Его не существует. Это колдовство.
— Нет-нет, ты ошибаешься, — сказала я, — это не было колдовством, это было нечто, вырвавшееся на свободу, беспечное и нескованное, как ночные птицы, которые летают на закате, подхваченные ветром. Знай, Стефан, что ты мой учитель. Граф поцеловал меня. Интересно, услышал ли он мои слова?
— Лгунья, лгунья, воровка.
Я повернулась вокруг своей оси. Маэстро исчез окончательно и бесповоротно. Я не осмелилась позвать его обратно. Я не осмелилась даже попытаться сделать это, просто потому что не знала, как к нему обратиться, да и к Стефану тоже, если на то пошло.
— Маэстро, помогите ему, — прошептала я.
Я приникла к груди графа. Вдохнула знакомый запах старой кожи, так пах отец перед смертью, сладковатый запах мыла и талька. У него были влажные мягкие губы, мягкие седые волосы.
— Маэстро, прошу вас, не оставляйте здесь Стефана…
Я вцепилась в скрипку. Я держала ее обеими руками. Крепко, крепко, крепко.
— Все хорошо, моя дорогая девочка, — сказал граф. — Вы нас так осчастливили!
ГЛАВА 16
«Вы нас так осчастливили…»
Что это было, что это за оргия звуков, излияние такое естественное, что я в нем не усомнилась? Этот транс, в который я могла погрузиться, находя звуки и освобождая их по велению воли легкими послушными пальцами?
Что это был за дар, выпустить на волю мелодию и наблюдать, как она набирает мощь, а потом обрушивается на меня мягким ласковым облаком?
Музыка. Играй. Не думай. Отбрось сомнения.
Не сомневайся и не беспокойся, если тебя терзают мысли и сомнения. Просто играй. Играй так, как хочешь, открывая для себя новый звук.
Приехала моя любимая Розалинда, совершенно оглушенная оттого, что оказалась в Вене, с ней приехал Грейди Дьюбоссон, и прежде чем мы покинули это место, для нас открыли Венский театр, и мы сыграли в маленьком расписанном зале, где когда-то играл Моцарт, где однажды была поставлена «Волшебная флейта», в том самом здании, где когда-то жил и писал музыку Шуберт — в тесном славном театрике с золочеными балкончиками, примостившимися под самой крышей, — а после мы один раз сыграли в величественном сером оперном театре Вены, расположенном всего в нескольких шагах от отеля, и граф возил нас за город посмотреть его просторный старый дом, ту самую загородную виллу, которой когда-то владел брат Маэстро, Иоганн ван Бетховен, «обладатель земель», в письме к нему Маэстро однажды так искусно подписался: «Людвиг ван Бетховен, обладатель разума».
Я гуляла в венском лесу, прекрасном старом лесу. Рядом со своей сестрой я вновь ожила.
Из дома дошли вести о работе Карла. Книга о святом Себастьяне уже находилась на стадии корректуры, ее печатал превосходный издательский дом, которым восхищался Карл. Книгу ждал хороший прием.
Одной заботой меньше. Все было сделано наилучшим образом. Роз и Грейди отправились со мной путешествовать.
Я создавала музыку, концерты шли один за другим. Грейди сутками не отходил от телефона, принимая приглашения.
Деньги текли в благотворительные организации тем, кто несправедливо пострадал в войнах, главным образом евреям, в память о нашей прабабушке, которая, оказавшись в Америке, перешла в католичество, но и вообще на любую благотворительность по нашему выбору.
В Лондоне мы сделали первые записи.
А до этого был Петербург и Прага, и бессчетные импровизированные концерты на улицах, которые я давала с тем же удовольствием, с каким попрыгунья школьница вертится вокруг каждого фонарного столба.
Все это мне очень нравилось. Погружаясь во тьму, я произносила молитвы моего детства, чудного детства, окрашенного в тончайшие оттенки пурпурного и красного цветов. «И Ангел, посланный Господом, принес Марии благую весть, и она зачала от Святого Духа».
Это было время, не знавшее ни страха, ни поражения, ни позора.
А дома книга Карла уже была отправлена в печать, что потребовало огромных расходов: качество каждой цветной репродукции проверялось знатоками своего дела.