Ариадна пошла ва-банк: новые ногти, новые платья, stories — по сотне в день. Отчаянный марафон — всё ради одного взгляда. Но Сантьяго по-прежнему молчит.
Игра продолжается. Только ставки стали выше
⸻
Утро. Барселона. Дождя нет, но воздух будто стеклянный — прохладный, ломкий, с привкусом старых новостей и чего-то тревожного.
Я зашла в класс за две минуты до звонка. На часы лучше было не смотреть — они предательски обвиняли. Будильник опять сдох в самый ответственный момент. Плевать. Я и так пришла.
Искала взглядом Бланку — но её место было занято.
Хьюго.
Сидел как ни в чём не бывало, с ухмылкой растянувшейся до ушей. А Бланка, красная как помидор в августе, кипела рядом и уже не стеснялась в выражениях.
— Уйди.
— Нет.
— Я сказала — уйди!
— Ну, я сел первым. Честное ученическое.
— Ты вообще мальчик!
— Прекрасно заметил. И что теперь?
Перекидывались репликами, как гранатами, а он будто только подливал масла в её пылающую ярость. Когда я проходила мимо, Бланка виновата на меня взглянула «прости», но я только мягко кивнула— хотя самой было очень интересно, с чего вдруг Хьюго подсел к моей подруге.
Чувствую, как Бланка мне чего-то не договаривает, но ничего я на перемену я обязательно разузнаю.
Села на последнее свободное место. У окна. Одна. Слава учебной арифметике — или нет?
Через минуту дверь приоткрылась.
Преподаватель по литературе — дон Артуро — уже начал говорить, но остановился, как только на пороге появился он.
Сантьяго.
Как всегда. Не торопясь.
В чёрной футболке и бордовом пиджаке — официально, но так, будто ему вообще наплевать. Волосы чуть влажные, наверное, только с тренировки.
Папка подмышкой, в руке — кофе в бумажном стакане. Словно актёр, вошедший в кадр идеально по таймингу.
— Señor Ferrantini, — дон Артуро поднял бровь. — Опаздывать — дурной тон.
— Простите. Сломалась машина.
— У всех машины ломаются по четвергам?
— Только у тех, кто не везёт себя сам.
Сантьяго прошёл по ряду, хлопнул кого-то по плечу, кивнул паре парней, и…
Конечно. Конечно. Единственное свободное место — рядом со мной.
Он сел. Не спросив. Не взглянув. Не попросив прощения. Просто сел.
Я дышала через нос. Как йог. Как человек, не желающий устроить убийство с тетрадкой в роли орудия.
— Крошка, — протянул он лениво, вытаскивая блокнот, — у тебя случайно нет лишней ручки?
— У меня случайно нет желания с тобой разговаривать.
— Вау. Это «нет» я запишу в любимые.
— Запиши куда хочешь. Только подальше от меня.
Я демонстративно отвернулась к окну.
Он засмеялся. По-настоящему. Впервые за всё время, что я его знала.
— Холодная. Колючая. — Он чуть наклонился. — Идеально.
— Что идеально?
— Gatita.
— Что?
— Гатита. Тебе подходит. С виду — пушистая. Но царапаешься, как маленькая дикарка.
— Прекрати.
— Даже твой голос — как у рассерженной кошки.
Я обернулась, зло, в упор.
— Придумай себе кого-нибудь другого для этих дешёвых прозвищ.
— Нет, мне нравится именно ты.
Он откинулся на спинку стула, положив руки за голову — как будто ничего не случилось. Как будто он не кинул в меня бомбу.
— Гатита… — повторил он почти шёпотом. — Мяу.
Я чуть не задохнулась от злости.
Он снова улыбнулся — как будто только что выиграл матч. А я сжала ручку так, будто могла её сломать. Если бы взглядом можно было сжечь — он бы уже пеплом осыпался на пол.
— Тсс. Препод смотрит, gatita. Не сожги нас раньше времени.
Меня так и подмывало стереть эту ухмылку, но хвала небесам начался урок и это остановило меня от опрометчивых действий.
Дон Артуро начал говорить о Габриэле Гарсиа Маркесе, и я вцепилась в страницу, как в спасательный круг. Не смотреть на него. Не дышать рядом с ним. Не думать.
Только вот Сантьяго не замолкал. Сквозь тему любви во времена холеры он продолжал бросать свои комментарии — тихо, колко, с едкой усмешкой.
И когда я уже думала, что ничего хуже не будет…
— У нас будет коллективная работа, — объявил дон Артуро. — По парам. Проект на тему: “Образ одиночества в литературе XX века”. Разделение идёт с заднего ряда. Señorita Borges…
— Присутствует, — процедила я.
— И señor Ferrantini.
Прошла секунда. Или две. В классе кто-то присвистнул.
Я медленно повернула голову.
Сантьяго уже смотрел на меня. Смотрел, как охотник смотрит на добычу, которая сама залезла в ловушку.
— Кажется, у нас будет весело, крошка.