Это дело отняло у них все утро. В тесном душном помещении было не продохнуть от жары, летали мухи, стены были испещрены надписями и рисуночками. Сидя на рахитичном колченогом стуле, слишком узком для его зада, да вдобавок еще и шатком, Ригоберто кое-как балансировал, чтобы не упасть на пол; при этом приходилось отвечать на вопросы судьи — такие нелепые и сумасбродные, что, казалось, единственное их назначение — это отнимать у него время, терпение и хорошее утреннее настроение. Неужели сыновья Исмаэля подмазали и судью? Эти негодники каждый день устраивали ему все новые пакости, лишь бы заставить его признать, что отец их женился на своей служанке, будучи в неадекватном состоянии. Сначала не отпустили на пенсию, а теперь вот такое. Близнецы должны понимать, что это обвинение может обернуться против них самих. Зачем же они его выдвинули? Из одной слепой ненависти, из дикого желания отомстить пособнику отцовской женитьбы? Быть может, это фрейдистский перенос? Они сейчас вне себя от ярости и ополчились на него, потому что ничем не могут навредить Исмаэлю с Армидой, которые продолжают веселиться где-то в Европе. У близнецов ничего не выйдет. Они не заставят его отступиться. Посмотрим, кто будет смеяться последним на этой маленькой войне.
Судья был низкорослый и тщедушный человечек в поношенном костюме, он говорил не глядя в глаза собеседнику, таким тихим и неуверенным голоском, что раздражение Ригоберто нарастало с каждой минутой. Ведется ли запись их беседы? Кажется, не ведется. Между стенкой и судьей притулился секретарь, с головой зарывшийся в бумажки, но магнитофона нигде не наблюдалось. В распоряжении судьи имелся только блокнотик, в котором он время от времени что-то чиркал так стремительно, что эти записи никак не могли быть даже сжатым изложением показаний Ригоберто. Выходило, что весь этот допрос — не что иное, как фарс, задуманный, чтобы усложнить ему жизнь. Ригоберто был уже настолько зол, что ему стоило большого труда продолжать эту идиотскую комедию и не взорваться от ярости. На выходе из конторы доктор Арнильяс заверил Ригоберто, что ему бы следовало порадоваться: раз судья проводил допрос с такой неохотой, то очевидно, что он не принимает обвинение гиен всерьез. Он объявит его недействительным, не имеющим юридической силы, это точно.
Ригоберто вернулся домой усталый, раздраженный, без всякого аппетита. Ему достаточно было взглянуть на перекошенное лицо доньи Лукреции, чтобы понять, что его ожидает очередная плохая новость.
— Что случилось? — спросил он, снимая пиджак, вешая его в гардероб. Жена ничего не отвечала, Ригоберто снова на нее посмотрел. — В чем плохая новость, любовь моя?
Лукреция ответила через силу, дрожащим голосом:
— Эдильберто Торрес, представь себе. — Чуть слышно вздохнув, она прибавила: — Он появился в маршрутке. Опять, Ригоберто. Боже мой, опять!
— Где? Когда?
— В маршрутке Лима — Чоррильос. — Фончито отвечал ей очень спокойно, глазами умоляя не придавать значения этому происшествию. — Я сел на бульваре Республики, рядом с площадью Грау. А на следующей остановке, в Санхоне, вошел он.
— Он? Именно он? Это был он? — затараторила Лукреция, изучающе глядя на пасынка. — Ты уверен, что так все и было?
— Приветствую, мой юный друг, — поздоровался Эдильберто Торрес, как всегда слегка поклонившись. — Вот так неожиданность, смотри, где нам довелось встретиться! Рад тебя видеть, Фончито.
— Серый пиджачный костюм с галстуком, жилет цвета граната, — рассказывал мальчик. — Идеально причесан и выбрит, сама элегантность. Ну конечно это был он, Лукреция. И к счастью, на этот раз он не плакал.
— С нашей последней встречи ты, кажется, немного подрос, — заметил Эдильберто Торрес, оглядев мальчика с ног до головы. — И не только физически. Взгляд у тебя стал более спокойный, более уверенный. Почти что взрослый взгляд, Фончито.