— Где мне встать?
Я спросил себя, была ли в ней в этот момент хотя бы капля притворства, и вынужден был признать, что не было. Она всерьез относилась к своим обязанностям натурщицы, даже если и подозревала, что то был предлог для завязывания отношений совсем другого рода. И, помню, я тогда подумал, что она, должно быть, просто не
— Никуда не надо вставать.
— Почему?
— Мне очень жаль, но я проявил легкомыслие, согласившись воспользоваться подсказанным вами предлогом. На самом деле я уже давно не пишу. Да и когда писал, никогда не изображал ни натурщиц, ни вообще какие-либо реальные предметы. Я искренне сожалею, извините.
Она сказала прежним своим бесцветным голосом, вовсе не выглядя при этом обиженной:
— Но вы же сказали, что хотите, чтобы я вам позировала.
— Да, это правда, но давайте считать, что я ничего не говорил.
Медленно, с видом человека, который не придает значения пустякам, она взяла полотенце, которое прижимала к груди, набросила его на плечи и плотно в него закуталась. Затем подошла к дивану, робко и неуверенно, словно я предложил ей сесть, в то время как ничего подобного у меня и на уме не было, и уселась на самом его краю, вдали от меня. Наступила пауза, а потом вдруг на ее детских губах появилась улыбка, которой она всегда улыбалась мне при встрече в коридоре. Я сказал в некоторой растерянности:
— Теперь вы будете плохо обо мне думать.
Ничего не говоря, она отрицательно покачала головой. Она смотрела на меня своим ничего не выражающим взглядом так, словно глаза ее были двумя темными зеркалами, которые просто отражали реальность, не по
— Вы давно познакомились с Балестриери?
— Два года назад.
— Так сколько же вам лет?
— Семнадцать.
— Расскажите, как вы с ним познакомились.
— Зачем?
— Просто так. — Я подумал немного и добавил совершенно искренне: — Мне интересно.
— Я познакомилась с Балестриери два года назад. У одной моей подруги.
— А кто она, ваша подруга?
— Одна девушка, ее зовут Элиза.
— А сколько лет Элизе?
— Она на два года старше меня.
— Что делал Балестриери в доме Элизы?
— Давал ей уроки рисования, как и мне.
— А какая она, Элиза?
— Блондинка, — сказала она, не вдаваясь в подробности.
Мне показалось, что я припоминаю одну из девушек, которую часто видел в нашем дворе, и сказал:
— Блондинка с голубыми глазами, длинной шеей, овальным лицом и пухлыми, плотно сжатыми губами?
— Да, это она. Вы ее знаете?
— Да нет, я просто несколько раз видел ее у Балестриери до того, как к нему стали ходить вы. Элиза брала уроки дома или у него в студии?
— И дома, и в студии, как придется.
— Вы не сказали, что произошло в тот день, когда вы встретили Балестриери в доме Элизы.
— Ничего не произошло.
— Хорошо, ничего не произошло. Но в конце-то концов Балестриери стал давать уроки рисования и вам тоже? Как это получилось?
На этот раз она только посмотрела на меня и ничего не сказала. Но я был настойчив:
— Вы слышали, что я сказал?
— А зачем вам это знать?
— Предположим, вы меня интересуете, — сказал я, ясно сознавая, что не то чтобы лгу, но говорю неправду того рода, которая в тот момент, когда я облекаю ее в слова, становится правдой.
Она посмотрела прямо перед собой, как школьница, которая приготовилась отвечать урок строгому учителю, и сказала:
— Потом я еще раз встретила Балестриери у Элизы: мы дружили, и я часто у нее бывала. И однажды я попросила его давать уроки и мне, а он сказал, что не может.
Подумать только, я считал, что Балестриери бегает за всеми женщинами, которые попадаются ему на пути, а он, оказывается, вон как — отверг предлог, который подсказала ему сама девушка. Я спросил:
— И почему, вы думаете, Балестриери вам отказал?
— Не знаю, просто не хотел.
— Может быть, он был влюблен в Элизу?
— Не думаю.
— Но тогда почему он не захотел?
— Сначала я подумала, что это Элиза его отговорила, потом поняла, что она об этом даже не знает. Он просто не хотел, и все. Я подумала: может, ему не нравится, что я буду приходить к нему в студию, и сказала, что он может давать мне уроки у меня дома. Но он все равно отказался. Видно, ему не хотелось.
— Но вам-то зачем так нужны были эти уроки?
— Я влюбилась в него, — сказала она, — вернее, мне показалось, что влюбилась.
— И почему же он этим не воспользовался?
— Не знаю.
Она снова замялась, потом, словно перестав вдруг меня стесняться, заговорила гораздо свободнее, чем раньше, хотя и оставалась по-прежнему точной и немногословной.
— Все дело в том, что я ему не нравилась. Два или три месяца он даже старался избегать встречи со мной, и я очень от этого страдала. Я ведь действительно была влюблена. И тогда я пошла на хитрость.
— На хитрость?
— Да. Как-то раз я пригласила Элизу позавтракать со мной и выбрала тот час, когда, я знала, она должна была идти к Балестриери. Я сказала ей, что он звонил и просил в этот день не приходить, потому что был занят, а сама пошла к нему.
— И как Балестриери отнесся к вашей проделке?
— Сначала хотел меня выгнать. Потом стал любезнее.
— И вы прямо в этот день занялись любовью?